Шимун Врочек – Фатум. Самые темные века (страница 13)
Корак открыл глаза и закашлялся. В комнате было одновременно светло от огня, темно от дыма, жарко от пожара и холодно от стыда. Он скатился с кровати прямо на пол, ногтями поддел доски, отшвырнул в огонь. Свежий воздух наполнил дом, взвился огонь, жадно вдыхая его. Алексей потянулся к яме под полом, но вдруг почувствовал, что кто-то взял его за запястье. Он обернулся.
Может, это чад от пожара, может, обрывки сна, но он явно увидел ее. Мавка держала его за руку, робко тянула обратно в огонь.
Она устала. Опустились худенькие плечи. Поникла голова. Мавка открывала и закрывала рот, как рыба, но даже вздоха не срывалось с губ. Тогда в лесу, оглушенная страхом и болью, она просто хотела жить. А сейчас, так далеко от леса, так далеко от всего, что помнила и знала, последняя из своего рода, запертая, как в клетку, в человеческий разум, она безмолвно просила его остаться в горящем доме. Исправить ее ошибку.
Алексею стало вдвойне стыдно. За трусость и нерешительность. За то, что он, в самом деле, все это время был лукошком – безмолвным и бессильным. Жар от костра или от близкой смерти, но Алексей вдруг увидел себя со стороны. В умирающем мире, где не осталось мавок, а люди не имели сил бороться с зимой, он уже не был обычным человеком, не был просто Алексеем Кораком из деревеньки Кроткой. А значит, не имел права держаться за свои страхи, за прежнюю жизнь и прежнего себя.
– Глупая, – сказал Корак устало, – ты так много сделала, чтобы мы выжили, а теперь хочешь сдаться?
Он нырнул в темный подпол, протиснулся в лазе, огонь обжег пятки, но не достал. Корак выбрался во двор, на снег, и долго лежал, глядя в небо.
Догорали развалины дома. На востоке светлело небо. Алексей сидел у колодца, не отводя взгляда от огня. Босой, одетый лишь в обгорелое исподнее, он совсем не чувствовал холода.
В предрассветной темноте, подсвеченной лишь углями и редкими языками пламени, на границе ночи и утра, на границе сна и яви, Алексей мог представить их всех рядом. Вот за спиной остановился лейтенант, пнул ногой снег. Вот Всеслав Рыжий запустил пятерню в лохматую шевелюру. Вот Петр проверяет Тишку, осматривает, щурясь в темноте, стыки и свежие заплаты, гладит по спине. Вот Всеслав Белый тяжело вздохнул, посмотрел в сторону деревни. Иван сел на уцелевшую скамью, подышал на озябшие руки. Макар снял рубашку с вышитым воротником, бережно набросил на плечи худенькой девочке, и мавка вздрогнула, съежилась от прикосновения, подняла на человека недоверчивый взгляд.
– И что дальше? – нарушил тишину Илья.
Алексей не знал. Светлела ночь, отпускала нервная лихорадка. Было страшно отвечать спутникам, потому что, начиная разговор, он принимал себя нового и невозвратность прежней жизни. Но пути назад больше не было.
– Давайте попробуем быть тем, чем сделала нас мавка, – сказал Алексей. – Как бы нас ни назвали: лукошком или чудовищем, мы – последняя надежда этого проклятого мира.
Над краем далекого черного леса поднималось солнце…
Шимун Врочек. Предел человечности
1. Стефан
Над столом кружила муха, радовалась лету. Стефан вытер вилку о штанину. «Сейчас… сейчас…»
– Стефан!
Он оторвал взгляд от мухи. Моргнул.
– Они все-таки прислали тебя! Что за черт?!
– А кого, – спросил вошедший спокойно, – кого они должны были прислать, Стефан?
Ж-ж-ж-ж.
– Ладно. Считай, отбрехался, – проворчал Стефан Милларе, бывший ученик портного, и молниеносным движением метнул вилку. Тунк! – Чего надо?
Вошедший покачал головой. Он был высокого роста, в потертом армейском плаще, волосы с сединой. Лицо красивое, но словно смертельно усталое. Глаза синие. Муха трепетала. Гость внимательно рассмотрел насекомое, пришпиленное вилкой к столешнице, перевел взгляд на бывшего портного.
– Как ты это делаешь, Стефан? Никогда не понимал.
– Это секрет, Венемир. Секрет не для таких, как ты, а для таких, что наливают кому-то вроде меня пива.
Названный Венемиром кивнул.
– Хозяин, шесть кружек! – велел он.
Брови Стефана поползли вверх.
– Ты ждешь кого-то еще, Вена?
– Я жду, что выпью не одну кружку. А еще, что ты вылакаешь оставшиеся четыре.
Стефан ухмыльнулся.
– Обижаешь. Я вылакаю больше, Вена. Ты всегда меня недооценивал.
Венемир хмыкнул.
– Никаких сомнений. Но заплачу я только за эти шесть. – Он отодвинул лавку и сел напротив. – Выбирай, Стефан, или слушаешь меня и пьешь, или слушаешь меня без пива. Так как? Что ты решил? Время идет.
Стефан покачал головой.
– Сдается мне, Вена, нет тут никакого выбора. – Он облокотился на стол и посмотрел собеседнику в глаза – на удивление трезвым взглядом. – Но возьми на две кружки больше – от твоих речей мне всегда хочется пить. Никогда не понимал! Какая-то странная связь между твоими словами и моей жаждой.
– Хозяин, еще пива! – Венемир положил ножны с мечом на лавку. – И не спи, дай закуски. Сыру копченого, рыбы соленой, холодца с хреном…
– И вилку, – добавил Стефан.
– И вилку, – согласился Венемир. – Вилку обязательно. Куда нам без вилки?
– Зачем явился, Вена?
Венемир помедлил. Что-то мягко толкнулось в сапог, заворчало.
«Собака у них там, что ли?» – подумал Венемир равнодушно.
– Я хотел поговорить, Стефан.
– О чем?
– О мостах.
– Мостах? – Стефан покрутил головой. От криков солдат, гуляющих за соседним столом, гудел воздух. – Тише, черти!.. Я ни черта не понимаю в мостах.
– Какое совпадение, – сказал Венемир. – Я тоже.
Кобылка аккуратно переступала тонкими изящными ножками. Веселка ловко спрыгнула на землю, повела кобылку в поводу. Пепельные волосы девушки были стянуты в хвост на затылке, за плечом торчала рукоять меча.
В отличие от кобылки, у хозяйки был жесткий мужской шаг.
– Дурной это мост, командир. – Веселка покачала головой. Венемир промолчал.
– Обычный, – с акцентом произнес Норт Келлиге, долговязый северянин, приставший к банде месяц назад. Молодой, белобрысый. Ресницы у него были бесцветные, глаза голубые. Северный великан. Коня под его рост они не нашли и купили обычного осла.
И всю дорогу ржали над этим как лошади.
– Что ты понимаешь в мостах, парень? – Венемир поднял голову, прищурился.
Норт пожал плечами.