Шимун Врочек – FANтастика (страница 40)

А Михля не боялся, не жалел. И даже как будто был достоин доверия.

— Каменный? — переспросил он и уважительно потрогал бицепс Петра Ивановича.

Петр Иванович отдернул руку.

— Это ерунда, — нетерпеливо сказал он, — мышца у многих на ощупь тверда. Любой качок. Нет, я — везде. Везде каменный.

Он взял Михлю за запястье и поводил его пальцами по своему лицу. Михля обнаружил, что его новый приятель говорит сущую правду: скулы, лоб, нос воспринимались на ощупь точно так же, как парапет набережной.

— Но как такое… Ты мутант? — сообразил Михля.

Петр Иванович выпустил его запястье и самодовольно ухмыльнулся.

— Мутант? Выше бери!

— Каменная болезнь?

— Каменная болезнь — это в печени, — блеснул познаниями Петр Иванович. — Я весь каменный, потому что это натурально.

— Фэн-шуй? — предположил Михля, уловив слово «натурально» и сопоставив его с последними разговорами у мамы.

— Чего? — Петр Иванович нахмурился. — Глупость! Нет, это национальное. Натуральное национальное.

— А какой ты нации?

— А на кого я похож? — прищурился Петр Иванович.

— Не знаю… на эскимоса.

— Мутант-эскимос? — Петр Иванович вдруг расхохотался. Смеясь, он откинулся назад и завис головой над бездной Невы. Михле показалось, что его новый знакомец вот-вот опрокинется в реку. Он сполз с парапета и на всякий случай отошел подальше.

Но Петр Иванович перестал смеяться и выпрямился.

— Я скажу правду, но только тебе, — предупредил он. — Никому не передавай.

— Да мне некому, — успокоил его Михля.

— Я тролль.

— Ты кто?

— Тролль. Я подменыш. Понял?

Михля посмотрел в раскосые черные глаза Петра Ивановича и медленно кивнул.

— Знаешь, я тебе верю. В стране, где возможны мутанты-эскимосы, тролль-подменыш стопроцентно реален. А что говорит твоя мать?

— Она мне не мать, — ответил Петр Иванович с оттенком горькой гордости. — Я вырос в приюте.

Бизнес, открытый друзьями, был чрезвычайно прост и не требовал никаких затрат, а только некоторой доли уверенности в себе. Для Михли это стало в своем роде школой самосовершенствования, поскольку как раз уверенности в себе ему и недоставало.

Они били машины.

Точнее, бил их Петр Иванович, а Михля выступал свидетелем.

Время было странное. Всё в мире неожиданно получило цену, в том числе и то, что несколько десятилетий считалось абсолютно бесценным. И цена эта оказалась в некоторых случаях шокирующе низкой, а в других — шокирующе высокой.

Но люди каким-то образом ориентировались среди этих плывущих, расползающихся, как ветхая ткань, реалий. В те годы развилась телепатия. Начав торговлю, человек точно знал, на какой сумме они с противником остановятся. И тот, второй, это знал тоже.

Деньги были реальны и эфемерны в одно и то же время. Их было очень много и вместе с тем их не было вообще.

Петру Ивановичу это нравилось. Он втягивал своими расширенными ноздрями воздух, напоенный авантюрой, и ощущал, как толстеет.

Когда он впервые рассказал Михле о своем замысле, Михля ужаснулся:

— Могут пострадать люди!

— Тебя волнует? — удивился Петр Иванович. — Это?

Михля пожал плечами. Он был воспитан в убеждении, что человеческая жизнь является высочайшей ценностью на земле. Петр Иванович расхохотался, когда Михля напомнил ему об этом.

— И что из происходящего, — он сделал широкий жест, словно хотел обнять весь город, — убедило тебя в том, что это не неправда?

Михля набычился, его веснушки потемнели.

— Мы должны сохранять человеческое лицо, иначе мы погибнем.

— Ты вычитал это из газеты левых демократов?

— Ты знаешь такие слова?

Они отвернулись друг от друга, недовольные тем, как повернулся разговор.

Потом Петр Иванович сказал:

— Ты же знаешь, Михля, я — не человек. Вовсе и совершенно не человек. Попробуй осознать себя как тролля. Это просто.

— Это совсем не просто, потому что я — человек, — уперся Михля.

— Ладно, — сдался Петр Иванович, — ты человек. Трудно. Но «они» — другая раса. Первый закон охоты. Жертва — всегда другая раса.

— Ты расист?

— Реалист.

— Сколько ужасных слов ты знаешь, Петр Иванович.

— Я читал газеты. Много газет. — В мыслях Петра Ивановича отчетливо встала его берлога в общежитии, гора мятых газет, неопрятных, с прыгающим шрифтом и опечатками. Опечатки мешали ему читать, он не узнавал слова, поэтому проговаривал некоторые статьи вслух. — Я читал в газетах Гиппиус.

— Кто это?

— Думаю, тролль, — ответил Петр Иванович. — У нее слог как у тролля. Выразительный, злой и по-хорошему тупой. Русские плохо пишут, мяконько. Они даже злятся как размазня — сопли по битой роже.

— Да? — обиделся за русских писателей Михля. — А кто, по-твоему, умеет злиться? Может, американцы?

— По-настоящему жестоки в своих текстах только евреи, — сказал Петр Иванович. — Их жестокость — от понимания, как сделан мир. Евреи помнят, как делался мир, поэтому они так жестоки. Остальные — нет.

— А японцы? — рискнул Михля. — Камикадзе, харакири?

Петр Иванович с презрением покачал головой.

— Японцы не смыслят. Они просто не знают. Немцы — не умеют. Только щеки надувают. — Петр Иванович надул щеки, потом спустил их. — Я изучал вопрос. Но Гиппиус пишет как тролль. Она не боится быть тупой. В этом — стиль! Сильно!

— Я так и не понял, тебе понравилось или нет, — сказал Михля, сдаваясь. Он только сейчас сообразил, что спорить с Петром Ивановичем — все равно что пытаться переубедить камень. Тролль меняет свои убеждения раз в тысячу лет, и то постепенно.

— Понравилось? — Петр Иванович покачал головой. — Нет. Просто прочитал. Много интересного. Можешь не читать. Главное — понимать, что раса другая. «Они» — другая раса. «Они» не пишут как тролли, не читают как тролли, не живут как тролли.

— Ты живешь как человек, — напомнил Михля. Просто так, ради справедливости. На самом деле он уже сдался.

Маленькая темная комнатка, где из всех предметов роскоши были мятые газеты, отразилась в черных раскосых глазах тролля. Михля как будто вошел в нее, так яростно надвинулись на него бездонные зрачки приятеля.

— Я живу как человек? — переспросил Петр Иванович. — Это означает — жить как человек?

— Ну, как бедный человек… Как человек, которому не повезло…

— Я хочу жить как тролль. И ему повезло, — твердо произнес Петр Иванович. — Раса, Михля, это от нас не зависит. «Они» тоже не виноваты, — добавил он, подумав. — Но ты посмотри: они похожи друг на друга и не похожи на нас. Круглая голова — раз. В круглой голове — круглые мысли. Как ядро. Ты был в музее? Там есть ядро.

— Каменное? — попытался понять Михля. Смысл разговора опять уполз от него, как ленивый питон, и теперь Михля не без тоски созерцал его извивающийся, исчезающий в дебрях хвост.