Шимун Врочек – 13 монстров (страница 51)
Первой завизжала Света, которая была ближе всех к Игорю, спустя долю секунды к ней присоединились другие женщины, прибежавшие позже. Несколько минут назад в сугробе лежал пусть донельзя истощенный, но все же живой мужчина. Теперь его место заняла мумия. Желтая кожа туго обтягивала сверху скелет, оставшийся, казалось, без грамма плоти, свисала морщинистыми складками с ребер. Съежившиеся веки обнажали перед взглядами людей опустевшие глазницы.
Нижняя челюсть мумии дрогнула, отвисла, а затем упала ей на шею. Этот слабый удар тем не менее оказался для иссохшего до предела тела слишком серьезным испытанием. По коже зазмеились трещины. Они росли, соединялись друг с другом, образовывая густую сеть, и вот уже первые желтые лепестки, оторвавшись, провалились внутрь скелета. За ними последовали другие. Вскоре от мумии остался один только скелет с редкими лохмотьями кожи на костях.
И никто из пораженных зрелищем людей, конечно же, не обратил внимания на тонкий ручеек, вырвавшийся из-под снега на другой стороне газона. Струя воды, весело журча, излилась на дорожку перед соседним подъездом, пересекла ее и через несколько секунд скрылась за углом дома, откуда почти сразу же раздался негромкий мелодичный смех.
Николай Иванов
Колотушка
Кедр был здоровым, с огромным необхватным стволом – и поэтому мне не нравился. Кора толщиной в палец, иголки яркие, мясистые, и много-много шишек. Синие, смолянистые, сидят крепко, будто приклеенные к веткам. Такой надо колотить изо всех сил, чтобы хоть что-то упало.
Насмехаясь надо мной, солнце пробивало темно-зеленую вершину и светило прямо в глаза так, что, даже прищурясь и прикрыв их ладонью, нельзя было уберечься от света. Приходилось моргать и утирать выступающие слезы.
Комары зудели, словно заведенная бензопила.
– Ну, чего встал? Долби давай!
Я зло посмотрел на Вальку и ухватился за ручку колотушки. Все тело сразу же заныло, как обожженное кипятком. Рук я вообще не чувствовал, будто они отвалились пару часов назад, полностью, от ногтей до плеч. Такая тяжелая эта гребаная дубина, кто бы знал! Спасибо хоть выстрогали ее из сосны, а не листвяка – иначе бы и трех метров не протащил… но все равно, попробуй-ка весь день по болотам побегать. Может быть, для девятиклассника я и выгляжу крепким, но колотушку делали мужики в два раза старше и мерили по себе.
Размахнувшись, я изо всех оставшихся сил саданул по стволу.
Колотушка выпала из рук.
Я тут же втянул шею в плечи и прикрыл голову ладонями.
Присвистывая в воздухе, сверху посыпались шишки, гулко шлепаясь в бледно-зеленый мох. Одна из них зарядила мне по пальцам, и, не дав выругаться и зашипеть от досады, тут же на плечо ухнула другая, да так больно, что удар не смягчила даже шерстяная кофта.
– С-с-сука… – прошипел я, потирая ушиб. – Как же это зае… да когда уже начнут… эти долбаные шишки падать как надо!
И стукнул ногой по колотушке, но так, слегка, чтобы не удариться через кроссовку.
Хватит на сегодня синяков.
Не выпуская мешка из рук, Валька тут же зашнырял по кочкам, выбирая из ямок все, что попадало с кедра. Его худые ноги в отцовских резиновых сапогах звонко чавкали по хлюпающей топи, и выглядел он так нелепо, будто совсем не дружил с мозгами. И одновременно он почему-то казался
Что касается мозгов Вальки, то доля правды тут есть. Учителя шпыняли его за неуспеваемость, да и по жизни он… неблагополучный. Из тех детей, что живут в домах, где месяцами не топятся печки, где отец с матерью шарахаются по собутыльникам, а огороды не просто зарастают сорняками – неотличимы от лесных полян. Вот Валька точь-в-точь такой. Наверно, никто не смог бы сказать, что он ест, где спит, куда ходит вместо уроков. Появляется то с одного края села, то с другого; то махорку смолит, то вшей из волос вычесывает, то тырит свинцовые решетки из старых колхозных аккумуляторов.
Учителя ему грозят волчьим билетом. Наверное, так оно и будет – уж очень редко в школе появляется.
Валька опустился на колено, начал ковыряться во мху и вытащил оттуда гнилую шишку: всю поклеванную птицами, черную, рассыпающуюся в руках.
– Ну-ка! – Валька хитро поглядел на меня и стал подкидывать шишку на ладони. Раз. Другой. Третий. С чешуек осыпалась труха, и на его пальцах оставались следы вязкой кедровой смолы.
Мерзость, бр-р-р…
Знает, собака, что меня это раздражает.
– Кидай давай, гаденыш, – пробурчал я, поднимая колотушку.
Валька размахнулся, прищурился и быстро швырнул шишкой. На секунду она как будто уменьшилась, превратилась в маленькое сизое пятнышко, вращающееся, поблескивающее каплями смолы.
Казалось, этот момент был чем-то особенным: он отпечатывался в памяти, как фотоснимок: кедры, безоблачное небо, поднимающиеся из болот струйки пара, улыбающийся Валька и я с дубиной на плече, угрюмо глядящий на едва заметную точку в воздухе.
Меня обдало коричневой трухой. Руки надсадно заныли от дернувшейся колотушки, но я сдержался – не выронил ее, а аккуратно опустил битой в мох. Пару раз кашлянул и прикрыл глаза рукавом, от которого несло тиной и резким, почти звериным, потом.
– Крученый! – кричал Валька, притопывая на месте. – Попал! Эх, хорошо…
С деревьев взлетали испуганные птахи, сумбурно и неряшливо шлепая крыльями, словно вместо перьев у них была березовая кора или лиственичная дранка.
Лес покачивался от пробегавшего над ним ветра.
– Переполошили всех, блин, как из ружья…
– А че, ссыкуешь? – Валек ухмыльнулся, сгорбился, закатил глаза и вытянул трясущуюся руку. – Япи-и-ирь… придеть! Порветь усех! Идеть куриным следом по леса-а-ам, кро-о-овь ищеть…
Я злился на собственную усталость, на звенящих в уши комаров, на промоченные в мутной жиже кеды, но не смог не засмеяться, глядя на эту вешалку в резинках по колено. Умел Валек пародировать деда Васю – заслушаешься.
Деда Васю по всей округе знают, а может, и во всем районе: он мастер запугивать и такую жуть нагонять, что неверующие – и те крестятся. А Япирь – его любимая тема. Появилась она после давней истории, случившейся здесь, на Медвежьей лапе. Мне о ней родители рассказывали.
Дело было так: поехали как-то двое мальчишек из села за орехом и взяли с собой ружье на случай, если глухарь или рябчик по дороге попадутся. Тогда все так делали: птицу не приходилось по десять часов ждать в болотах, да и медведи еще водились – неспроста кедрач Медвежьей лапой называли.
Птиц они не нашли, но из ружья пострелять захотели, хотя бы по деревьям – посмотреть, как далеко пуля в ствол войдет, как разворотит кору.
Ружье стрелять не собиралось, и один мальчик решил проверить, что с ним не так. Он крутил его в руках, щелкал предохранителем, рассматривал капсюли патронов – нет ли где продавленного; нажимал на крючок. Все было в порядке. Но сколько ни нажимай – толку нет.
А потом вдруг ни с того ни с сего ружье выстрелило.
Прямо в голову мальчику.
Его друг испугался и бросился бежать. Таким он и появился в селе: запыхавшийся, плачущий, бормочущий под нос оправдания: «Я не виноват, он сам застрелился, я не виноват…»
Народ тут же побросал все дела и рванул в лес – забрать тело, пока не утащили звери. Но тела уже не было. Вместо него нашли кровавый след, тянущийся к болотам. А там отыскать хоть что-то не смогли даже собаки: крутились на месте, тыкались мордами в каждую кочку, но запах терялся среди трясины и мха. Целый месяц болото обшаривали дрынами и баграми, осматривали каждую лужу, бродили среди осоки… бесполезно. Еще через год вернулись – вдруг тело где-то всплыло, – но топи были пустыми. Медвежья лапа тянулась на юг тысячами километров кедра, сосны и листвяка, далеко, до самых Восточных Саян, и мальчик мог быть где угодно, унесенный медведями, зарытый среди полян или в темном ельнике… так что поиски прекратили, выкопали на сельском кладбище могилу и похоронили там его вещи.
Вот тут и начал дед Вася всех пугать. Дескать, жив еще парень, уполз он в болота, сделали они его Япирем, и бродит он теперь где-то там, выискивая жертвы.
Деда Васю костерили за длинный язык, но все равно побаивались ходить на Медвежью лапу – а вдруг? Увидеть там можно было только самых смелых, да и то, чуть дунет ветер, зашевелятся кусты – тут же мысль:
Так прошло лет десять, и мало-помалу история выветрилась. Народ спокойно колотил кедры, собирал шишки и почти не вспоминал о том несчастном случае. Да и самому деду Васе надоело – над ним подшучивали все, кому не лень: «Эй, старый, был сегодня на Лапе, видел твоего Япиря, привет передавал, говорил, в гости собирается». Поэтому пугал дед Вася им теперь редко, да и то в основном соседских мальчишек, лазящих в палисадник тырить малину.
– Ладно, хватай мешок и пошли к палатке, – сказал я Вальку. – У меня уже руки отваливаются.
– А садани-ка еще разок… там сверху что-то осталось.
Я восемь лет проучился в школе, совершенно точно зная: вот с этими одноклассниками стоит общаться, а эти – пустые, только и умеют, что ковырять в носу на последней парте. От них никогда не бывает помощи: они не клеят на Новый год цепочки из цветной бумаги, не готовят танцы на Осенний бал; и в дневниках у них стояли бы одни двойки, если бы эти дневники приносились в школу.