Шимун Врочек – 13 монстров (страница 21)

Но жене лорда полотно не понравилось, она хотела, чтобы он его выбросил или продал. Они даже поссорились. Но когда жена лорда поняла, что не сможет настоять на своем, то уговорила мужа хотя бы не вешать эту картину на видном месте. Лорд немного подумал и согласился повесить ее в спальне у младшей дочери («Ни фига себе спальня», – вякнул кто-то, скорее всего, Хорек). Потом наступила ночь, и все легли спать.

Никто не подозревал, что женщина на картине умела становиться похожей на кого-нибудь из умерших родственников тех, кто приходил на аукционы. Чтобы ее купили. А сама картина была нарисована еще двести лет назад, и все ее бывшие владельцы умирали страшной смертью. И вот, когда наступила ровно полночь… – здесь наш рассказчик понизил голос для вящей полноты эффекта и под видом, что ему необходимо срочно прочистить горло, держал томительную паузу несколько секунд, – и ровно в полночь картина, которую купил лорд и повесил в спальне младшей дочери, открылась… и из нее вышла та самая женщина в черном. Она любила пить человеческую кровь, просто жить без нее не могла. После того как она убила прежних владельцев картины и та снова попала на аукцион, прошло много времени, и женщина была очень голодна. Почти целый день она наблюдала из картины за всем, что происходило, а теперь наконец дождалась, чтобы дочь лорда осталась одна. Она перегрызла девочке горло и выпила всю ее кровь. После этого женщина в черном спряталась обратно в картину. Уже двести лет она жила в ней и могла прожить вечно, только бы ей всегда хватало человеческой крови и если бы никто не догадался уничтожить картину. Когда наступило утро…

Эта история про «Женщину в черном» стала для меня первой из того великого множества подобных вечерних баек После Того Как Гасят Свет, что я услышал в «Спутнике» другими вечерами, а затем – путешествуя по больницам и пионерским лагерям в последующие годы. Между нами, она была не так уж и хороша. Но она стала первой – вот что делало ее такой особенной. Я тихо лежал в своей постели, окутанный темнотой, не смея даже пошелохнуться, и с благоговением ловил каждое слово. Это было моментом озарения, великого открытия, как будто в моей голове внезапно распахнулась некая потаенная дверь, которая словно только и ждала, чтобы к ней подобрали верный ключ. Она вела в восхитительный завораживающий мир, где водятся настоящие чудовища, куда пострашнее тех, что обитают в книжных сказках или лопают только непослушных детей.

– …а картину они сожгли, – закончил Антон.

Вроде та же сказка, а вроде и не совсем. Далеко не совсем.

– Спасибо, – сказал я, не зная, как еще выразить свою благодарность. Ведь, кроме всего прочего, эта история была рассказана в первую очередь для меня.

Затем Игорь с Андреем вместе поведали о чертовой бутылке и Красном пятне.

Их истории повествовались в том же ключе, что и «Женщина в черном», впрочем, как и все те истории: простой сюжет, никаких лишних деталей, часто без имен действующих лиц – в этом и заключалась их особая прелесть. Никто не говорил: «Эй, постойте-ка! Что значит, картина открылась?» или «Какого черта они (он, она, оно) это делают?» – мы были детьми, и каждый сам домысливал свой вариант неповторимой Истории. Может, потому они и обладали столь великой, почти магически притягательной силой. Силой нашего собственного воображения.

В то замешенное на атеизме время еще не издавалось книг с романами ужасов, а фильмы вроде «Вия» появлялись с ненавязчивой частотой кометы Галлея. В те дни нас зачаровывали вечерние рассказы, когда в комнате гаснет свет, а в небе мерцающим бисером высыпают звезды – этот устный детский фольклор, темная квинтэссенция ребяческих грез. Их магнетизм испытал каждый, кто хоть раз был ребенком. И годы спустя странный порыв вернуться назад, в ту детскую постель, хотя бы на миг снова превратиться в маленького слушателя, пускай это и случается все реже, принуждает неугомонного барабанщика внутри, сбившись с ритма, сделать на два удара больше – даже у тех из нас, у кого калькулятор давно заменил мозги, а «MasterCard» – способность мечтать.

Какое-то время спустя, уже прочтя уйму книг, я с удивлением обнаружил, что многие из тех историй оказались вольным упрощенным пересказом известных произведений Герберта Уэллса, Гоголя и Артура Конана Дойля, Хорхе Луиса Борхеса и Рея Брэдбери. Это внезапное узнавание доставляло мне всегда особую радость, как встреча со старым другом.

Голоса из далекого осеннего вечера, когда я, семилетним мальчишкой с вечно простуженным горлом, открыл для себя новую вселенную, – они и сейчас причудливо искаженным от времени эхом достигают моего внутреннего слуха…

Эй, Ренат… эй…

– Эй, Ренат… эй, черноголовый, уже дрыхнешь?

– Нет, – прилетело с другого конца моего ряда. Чернявый парень по имени Ренат до сих пор не проронил ни слова, и я даже успел забыть о его существовании. Еще днем я обратил внимание, что он вообще держится особняком. Не то чтобы это выглядело чересчур демонстративно, просто Ренат как-то отличался от остальных и почти все время молчал, хотя уже давно стал здешним «старожилом» и был ровесником Игоря. Я думаю, ему попросту было плевать на эти понты, а точнее, «его эта хрень не ломала».

– Расскажи нам одну из своих историй.

Позже я узнал, что, несмотря на свою внешнюю отстраненность, Ренат славился как отличный рассказчик. Его истории были самыми лучшими и неизменно новыми всякий раз, потому что он сочинял их всегда сам.

– Мой таинственный голос сегодня молчит, – ответил Ренат. Мне показалось, он произнес эти слова с легкой и немного надменной улыбкой человека, которому глубоко плевать на мнение окружающих. Хотя, может, я и ошибаюсь. – Как-нибудь в другой раз.

Послышались разочарованные голоса. Но тут их внезапно перекрыл чей-то протяжный завывающий пердеж, окончившийся поразительно натуральной вопросительной интонацией.

– Таинственный голос из жопы… – сдавленно просипел Игорь.

Все, включая меня, зашлись в таком хохоте, что из глаз брызнули слезы. В тот момент я почувствовал, что теперь действительно становлюсь одним из них, – одним из этих ребят, с которыми толком еще не успел познакомиться. Мы словно были пассажирами одного потерпевшего крушение судна, выброшенными на берег неведомого острова. Чувство единения было настолько огромно, необъятно, что меня до самых костей пробрал озноб, а тело покрылось гусиной кожей. Ничего подобного мне до сих пор еще не доводилось испытывать, и после это случалось, может быть, всего раза три или четыре. Но именно тем вечером я взошел на борт своего первого «Титаника», и, наверное, поэтому он запомнился мне ярче остальных.

Мы не могли угомониться с минуту, не меньше, я даже начал ожидать визита дежурной медсестры с огромным шприцем, чтобы сделать всем нам успокоительную инъекцию.

Но никто так и не явился.

– Слышали о Дождевом человеке? – вдруг подал голос из своего угла Хорек, и в палате сразу повисла тишина. Даже я ощутил это мгновенное напряжение – будто неслышное, но улавливаемое по вибрации гудение предельно натянутых проводов, – хотя и понятия не имел, о ком или о чем идет тут речь. Казалось, даже темнота в палате как-то сгустилась, становясь почти осязаемой.

– Говорят, кто-то из той палаты видел его сегодня днем. У стадиона рядом с лесом, – добавил Хорек.

Никто не ответил. Все по-прежнему хранили молчание, словно к чему-то прислушиваясь.

– Ладно, давайте спать, – наконец сказал Игорь без тени недавнего веселья в голосе. Видимо, настроение рассказать еще одну историю у него исчезло. А у всех остальных, похоже, пропало настроение слушать.

Я решил, что должен обязательно выяснить, в чем здесь дело. Прямо завтра же. Что-то тут было нечисто, что-то… слишком таинственное. Вызывающее какую-то жутковато-сладкую дрожь – даже сильнее, чем те истории.

Но утром я и не вспомнил о своем намерении. Жизнь в семь лет подобна вертящейся с сумасшедшей скоростью планете, что несется по замысловатой орбите вокруг маленького феерического солнца.

Поздней ночью меня разбудило чье-то прикосновение. Холодная и вялая, как у трупа, рука медленно скользила по моему лицу, словно в безжизненной апатии изучая его контуры. Вот она достигла носа… опустилась к губам… и, мгновение помешкав на подбородке, свалилась на грудь, будто отрубленная. Конечно же, рука была моя собственная. Просто я закинул ее за голову во сне, и через какое-то время она лишилась чувствительности из-за оттока крови – ну, вы наверняка знаете, как это отвратительно, особенно если пытаешься переместить ее с помощью другой руки и ни черта не чувствуешь, она словно чужая, и тот, кому она принадлежит, явно уже не жилец. Но худшее еще впереди: через несколько секунд, когда кровь снова заполнит каналы, тысячи крошечных реаниматоров примутся за дело, чтобы вернуть ее вам назад, беспощадно орудуя тысячами мельчайших иголок, и самое лучшее, что вы можете сделать – это попытаться быстрее заснуть.

Только я не смог. Потому что вспомнил, что больше не у себя дома, – подо мной не привычная широкая тахта в детской, а больничная койка, и нет справа Димы, спящего у внешнего края (стерегущего Границу). Хотите смейтесь, хотите нет, но это важно. Важно, если ты привык иметь старшего на целое десятилетие брата, проводящего с тобой рядом каждую ночь. Теперь уже давно настала моя смена спать у края – там, под безопасной стенкой, моя жена, и туда никаким мохнатым рукам не дотянуться, да и мерзким щупальцам тоже лучше самим завязаться морским узлом. Не спорю, во всем этом явно присутствует что-то неистребимо детское, что-то остается в некоторых из нас навсегда с тех времен – словно какая-то часть упорно не желает уступать место назойливо стучащему в дверь взрослению. И мне вовсе не стыдно говорить об этом, я думаю, что даже Бог – Он тоже Юный, хотя никого и никогда не боялся. Мы говорим о видении мира, о том особом отношении к жизни, в конце концов, вы понимаете?