Шейла Фицпатрик – О команде Сталина - годы опасной жизни в советской политике (страница 47)
Окончание войны стало важным событием для Молотова, чья международная известность уступала только сталинской. После того как сотрудники Министерства иностранных дел получили великолепную униформу с тесьмой и погонами, иностранный журналист, который знал Молотова, увидел, как он преобразился: «В своей элегантной форме… неулыбчивый, но выглядящий очень довольным, [он] держался бодро и с достоинством»[552]. Во время празднования победы в мае 1945 года первый тост Сталин провозгласил за Молотова: «За нашего Вячеслава!» — и заметил, что «хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте»[553].
Ранее Молотов, как и все большевистские лидеры, жил в изоляции, а теперь он получил возможность увидеть мир. В качестве министра иностранных дел в первые послевоенные годы он побывал в Сан-Франциско, Вашингтоне, Нью-Йорке, Берлине, Париже и Лондоне. В конце его поездки в Париж в 1946 году к нему присоединилась его дочь Светлана, и они вместе осмотрели достопримечательности. Он «получал удовольствие от того, как бойко она владела французским языком и как радовалась тому, что видела на Западе»[554]. В Лондоне Молотов жил в советском посольстве, и у него, как он писал Полине, не было времени для осмотра достопримечательностей, за исключением единственной поездки в Хайгейт, на могилу Маркса. В Париже ему удалось попасть в оперу («Свадьба Фигаро» Моцарта), но это был торжественный случай, он сидел в ложе, а «буржуазная публика» пялилась на него, и он чувствовал напряжение. В общем, переговоры с капиталистами были для него не только «большой ответственностью», но и своего рода экзаменом: когда три другие великие державы против вас и пытаются вас на чем-то подловить, вы все время должны быть «начеку, в постоянном напряжении, из-за боязни что-то пропустить, ошибиться», — писал он Полине. Тем не менее он был рад, что к нему относились серьезно и считали его представителем великой державы[555].
Другим членам команды также удалось повидать мир в первые послевоенные годы. Берия был в Тегеране, Ялте и Потсдаме, хотя и в качестве начальника службы безопасности, а не советского лидера, а позже он неоднократно бывал в Берлине, где наблюдал за советскими оккупационными силами[556]. Ворошилов — что довольно удивительно, учитывая, что он потерял авторитет как военный лидер, но, без сомнения, в знак его старой дружбы со Сталиным — был приглашен в Тегеран, где вместе со Сталиным и Молотовым общался с лидерами союзников, хотя ни в Ялту, ни в Потсдам его не пригласили. В качестве председателя Контрольной комиссии СССР в Будапеште в течение первых двух лет после войны Ворошилов завел в Венгрии много друзей, не только политических лидеров, таких как Матиас Ракоши, но и деятелей культуры, некоторым из них он продолжал покровительствовать и после своего возвращения в Москву[557]. Хрущев все еще находился на Украине, имел тесные контакты с Польшей; в последние дни войны он совершал поездки в Люблин и Варшаву и вместе с Булганиным видел газовые камеры в Майданеке. Позже он станет неутомимым и увлеченным путешественником, но его первая поездка на запад, в Австрию, Венгрию и Восточную Германию в 1946 году была инкогнито, он ездил с группой экспертов, ведущих переговоры о репарациях[558].
Микоян во время войны поддерживал контакты и вел переговоры с союзниками, особенно с американцами, по ленд-лизу и другим экономическим вопросам. Из всех членов команды он больше всех стремился установить тесные экономические отношения с Западом. Еще до окончания войны они с американским послом Авереллом Гаррима-ном говорили о возможных кредитах на восстановление от Соединенных Штатов, и Микоян предлагал Сталину поднять этот вопрос в Ялте (Сталин этого не сделал). Микоян, вероятно, был недоволен тем, что его не включили в состав ялтинской делегации, и тот факт, что у него не было поездок за границу в первые послевоенные годы, вплоть до 1949 года, когда его отправили в Китай для переговоров с Мао Цзэдуном, может указывать на то, что Сталин и Молотов думали, что его энтузиазм по поводу контактов с Западом следует обуздать. Иностранцы тем не менее приезжали в Москву, и в ходе обширных переговоров с молодым британским политиком Гарольдом Уилсоном Микоян не только заключил сделку по экспорту зерна в счет кредитов военного времени, но и приобрел в лице Уилсона, который в 1960-х годах стал британским премьер-министром, личного друга[559].
Если некоторые из членов команды все еще не владели иностранными языками и им не хватало европейского лоска, то все они стремились к тому, чтобы это было у их детей. Не только одаренная Светлана Молотова порадовала отца своим знанием французского языка, сын Берии изучал немецкий с четырех лет и английский с пяти, и «владел этими языками в совершенстве». Два мальчика Маленкова учились в специальной английской школе. Ждановы, гордящиеся своим знанием немецкой культуры, были огорчены, когда увидели, что у их Юрия немецкий не так хорош, как у Серго Берии. Сергей Хрущев был лучшим в классе по английскому языку, благодаря интенсивным занятиям, которые организовала его мать, а Степан Микоян не только изучал немецкий язык в школе, но и вместе с отцом занимался у репетитора; после войны он брал частные уроки и по английскому языку. Светлана Сталина изучала английский, хотя ее отец сомневался в ее способности разговаривать по-английски и переводить, поэтому когда он во время войны пригласил домой Черчилля, она застеснялась и не стала с ним общаться[560].
Дети членов команды, которые достигли совершеннолетия в 1940-х годах, принадлежали к поколению советской элиты, влюбившемуся в Америку. Впервые стало возможно узнавать о внешнем мире из русскоязычных журналов, распространяемых в Москве союзниками. Это был журнал «Америка», созданный по образцу журнала
Можно было бы представить себе послевоенное будущее, в котором Сталин, получивший после победы мировую славу, перестал быть таким подозрительным, а его соратники, чья изоляция от мира исчезла благодаря международным контактам, с помощью своих подросших космополитичных детей стали бы шире смотреть на мир. Их подозрительность в отношении Запада исчезла бы, и граница с Западом, которую они вынуждены были приоткрыть во время войны, осталась бы широко открытой. Этого не случилось. Что касается команды, первый предупреждающий сигнал поступил в 1945 году, через несколько месяцев после окончания войны, когда Сталин жестоко одернул Молотова, который якобы заискивал перед Западом.
В эти месяцы здоровье Сталина было плохим. В Потсдаме у него, возможно, были проблемы с сердцем, так, во всяком случае, сообщил