Шейла Фицпатрик – О команде Сталина - годы опасной жизни в советской политике (страница 37)

Надо сказать, что Ворошилов, который в иных случаях вел себя менее благородно, чем Микоян, когда были арестованы родители жены его прием-ного сына Петра, оставил невестку, которая вместе с Петром была членом их семьи, жить у себя. Она продолжала жить у Ворошиловых даже после того, как ее исключили из института за отказ отречься от своих родителей. Он регулярно отправлял ее родителям посылки, и более того, когда примерно через год ее мать освободили по состоянию здоровья, Ворошиловы приняли ее тоже[421].

Самая таинственная фигура во всем этом, конечно, Сталин. Его позиция перед членами команды, когда они жаловались или пытались заступаться, заключалась в том, что все они были в одной лодке и зависели от НКВД. Когда Георгий Димитров, глава Коминтерна, задавал ему такие вопросы, он отвечал: «Что я могу для них сделать, Георгий? Все мои родственники тоже в тюрьме»[422]. В некотором смысле это была словесная эквилибристика: ни Георгий, ни даже члены команды не могли вытащить своих родственников из рук НКВД, но Сталин, если бы хотел, мог. Тем не менее правда, что у Сталина были родственники, а также друзья, коллеги и даже помощники, которые были арестованы. Масштаб бойни в его ближайшем окружении был таким же, если не большим, чем в окружении других членов команды[423].

У Сталина было мало кровных родственников, но он был близок со многими родственниками своих обеих жен. Жертвами чисток со стороны Сванидзе были Марико и Алеша, брат и сестра его первой жены, а также жена Алеши, Мария (которая вела дневник и боготворила Сталина), и их сын Джонни. Со стороны Аллилуевых жертвой чистки стал зять Надежды Станислав Редене, высокопоставленный чин НКВД, который был близок со всей семьей Сталина, при этом его жена Анна Аллилуева оставалась на свободе, хотя была выселена из своей кремлевской квартиры. Брат Надежды Павел, военный, внезапно умер, возможно, в результате самоубийства, когда в 1938 году вернулся из отпуска и увидел, что идут массовые аресты офицеров, служивших под его руководством. Уничтожены, конечно, были не все: некоторые родственники по обеим линиям оставались на свободе, по крайней мере пока, и Сталин, возможно, даже пытался привлечь вдову Павла, Женю, в качестве жены/экономки/матери для своих детей. Но семейный круг был разрушен. Светлана вспоминает, что оставшихся на свободе родственников Аллилуевых больше не допускали в квартиру Сталина в Кремле, за исключением ее дедушки и бабушки. Но отношения с Сергеем Аллилуевым и его женой, несомненно, были напряженными из-за арестов и того факта, что Аллилуев усыновил своих внуков после того, как их отца, Ре-денса, забрали. (Никто из членов семьи не пришел забрать любимого, хотя и несносного, десятилетнего мальчика Джонни Сванидзе, которого спасла от детского дома только бывшая няня.)[424]

Наиболее тяжелой потерей был Алеша Сванидзе, которого арестовали в декабре 1937 года. Микоян считал, что Алеша и Сталин были близки как братья, он не мог понять, как Сталин мог это допустить, даже если Берия (который был в плохих отношениях со Сванидзе) хотел его погубить: «Они дружили до последних дней, и я не слыхал, чтобы они поссорились, чтобы Сталин был недоволен им или выражал ему недоверие». Мало того, Алеша был самым близким человеком, оставшимся у Сталина после того, как умер Киров. Он обычно ночевал у Сталина на даче, потому что Сталину после смерти Надежды не нравилось оставаться там одному. «Позже, когда Сванидзе не стало, у Сталина никто ночевать уже не оставался, и он не предлагал этого никому»[425].

Когда Микоян, с которым Алеша работал во внешней торговле, стал уверять, что он, конечно, не шпион, Сталин согласился, что он не шпион в обычном смысле, но сказал, что в ходе своей работы он, очевидно, дал немцам информацию о происходящем в советском руководстве. Нетипичный случай: Сталин дал Сванидзе шанс избежать смерти, признав вину и попросив прощения у ЦК, но Сванидзе плюнул в лицо человеку из НКВД, который принес это предложение: «Вот мой ответ [Сталину]». Приговор был приведен в исполнение. «Вот это аристократическая гордость!» — невольно восхитился Сталин[426]. Очень мало сообщений о случаях, когда Сталин вмешивался, чтобы спасти кого-то лично знакомого или вычеркнуть его имя из списков подлежащих аресту. Редким исключением был его старый друг из Грузии, Серго Кавтарадзе[427]. Кроме того, Сталин попросил не казнить участников предполагаемого заговора с целью убийства Сталина в 1936 году. Светлана пишет, что в 1939 году он очень неохотно заступился за ее няню, и то только потому, что дочь устроила большой скандал[428]. После того как по семье прошлись чистки, и Сталин и Светлана жили очень одиноко.

Предполагается, что аресты в непосредственном окружении Сталина осуществлялись по его личной инициативе из-за его враждебности к тем или иным лицам. Возможно, это правда, но также возможно, что он просто отказался проявлять к ним особое отношение. Ежов, конечно, не стал бы самостоятельно принимать меры против родственников Сталина. Но когда в их делах накапливалась компрометирующая информация, а ее не могло не быть, особенно, если человек служил за границей, как Редене и Алеша Сванидзе, — благоразумно было бы направить эти дела Сталину и получить от него добро. Это одна из тех ситуаций, которая выглядит иначе, когда мы думаем о Сталине как о члене команды, а не как о всемогущем диктаторе. Если бы команда видела, что он спасает своих людей, позволяя их людям погибнуть, это нанесло бы большой ущерб его авторитету. С политической точки зрения он должен был дать им понять, что они все в одной лодке.

Рассказывали истории о цинизме Сталина по поводу обвинений, выдвинутых НКВД. В 1940 году, например, он сказал Кавтарадзе, с которым ужинал в ночь его освобождения из тюрьмы: «Подумать только, что ты хотел меня убить». Еще в Грузии рассказывали, что после войны, встречаясь со старыми грузинскими друзьями, Сталин упомянул общих знакомых, ставших жертвами Большого террора, «со спокойствием историка, который не выражает ни печали, ни ярости, но говорит без злобы, просто с легким юмором»[429]. Эта нотка безразличия была недоступна остальным членам команды. С их точки зрения, хотя террор был отчасти героическим подвигом, огромной азартной игрой, которая более или менее удалась, он также был очень болезненным воспоминанием. В отличие от Гражданской войны или даже коллективизации, у них не хватало духа спустя годы обмениваться воспоминаниями о том, через какое трудное испытание они прошли. А испытание действительно было трудным. Как снежный ком, этот процесс мог легко выйти из-под контроля и уничтожить своих создателей (как это произошло с якобинцами, развязавшими террор во время Французской революции). У команды были причины не только благодарить судьбу за то, что им повезло выжить, но и Сталина за то, что он сохранил самообладание и сумел затормозить летящий под откос поезд.

В соответствии с «дозирующей» практикой Сталина смещение Ежова было многоступенчатым и сравнительно длительным процессом, хотя фактически Ежов не сопротивлялся, а лишь погружался в отчаяние, болел и пил, а его дела шли все хуже. В апреле 1938 года он был назначен министром водного транспорта, сохранив за собой должность главы НКВД. В августе его враг и преемник Лаврентий Берия был переведен из Грузии и назначен его первым заместителем по НКВД, а к ноябрю распространился слух, что он сменит Ежова на посту главы НКВД. В ноябре, после двух напряженных встреч со Сталиным и командой, Политбюро уволило Ежова с должности в НКВД по состоянию здоровья и в связи с переутомлением. Его заменил Берия, который быстро начал вычищать людей Ежова. Жена Ежова, Евгения, попавшая в больницу из-за депрессии, покончила с собой десятью днями раньше, вероятно, с помощью своего мужа, который достал ей яд, а вдова члена команды Зинаида Орджоникидзе этот яд передала. Частота визитов Ежова к Сталину, которая оставалась высокой даже после появления Берии, после 23 ноября сразу упала до нуля[430]. Конечно, террор продолжался и после отставки Ежова. Общее количество арестов и казней за контрреволюционные преступления в 1938 году было не намного ниже, чем в 1937 году. Более того, трех из пяти арестованных членов Политбюро (Косиора, Чубаря и Постышева) казнили в начале 1939 года уже при Берии. Однако было ощущение, что террор идет на спад, что впоследствии подтвердилось[431].

Хотя члены команды последние годы жили в постоянном страхе за свою жизнь, в целом команда прошла через чистки без больших потерь. На самом деле, если взглянуть на служебные журналы Сталина за 1939 год, то, что касается команды, все было почти как в старые времена: она собиралась у него регулярно, иногда по два раза в день, утром и вечером, причем Молотов был самым частым посетителем, как это было в течение многих лет, а Берия (только что избранный кандидатом в члены Политбюро) и Маленков (ныне секретарь ЦК) стали новыми постоянными участниками. По сравнению с тем, что было до чисток, Каганович опустился на шестое место по частоте посещений, а Микоян — на третье. Хрущев, кандидат в члены Политбюро с 14 января 1938 года, избранный полноправным членом на XVIII съезде, руководил Украиной и редко появлялся в Москве. Жданов по-прежнему руководил Ленинградом. Андреев и Калинин, оба со слабым здоровьем, реже всех посещали кабинет Сталина и присутствовали на заседаниях Политбюро, но в работе Политбюро они все еще принимали участие. Пока что было неясно, как этот опыт повлияет на дальнейшую работу членов команды, как коллективную, так и каждого члена в отдельности. По состоянию на первое полугодие 1939 года все они работали сверхурочно, пытаясь найти новых сотрудников для своих ведомств и восстановить их работу[432].