Шейла Фицпатрик – О команде Сталина - годы опасной жизни в советской политике (страница 27)
Подозрительность по отношению к иностранцам распространялась и на тех, кто жил в Советском Союзе, несмотря на то что большинство из них были социалистами и симпатизировали советской власти. Среди них было много беженцев, которые прибыли в середине 1930-х годов из нацистской Германии. Сталин напоминал членам своей команды, что все буржуазные специалисты шпионы или могут ими быть. Аналогично его отношение к западным журналистам состояло в том, что хотя некоторыми из них можно с пользой манипулировать, их настоящая функция — дискредитировать Советский Союз, что фактически делало их шпионами. Сталин был взбешен, когда некоторым корреспондентам в 1933 году удалось попасть в области, охваченные голодом («Надо положить этому конец и воспретить этим господам разъезжать по СССР. Шпионов и так много в СССР»). Кажется, что Сталин относился к иностранным корреспондентам жестче, чем другие члены команды. В 1932 году он писал, что это «идиотизм», не выгнать журналиста, который писал для немецкой прессы на запрещенные темы, такие как принудительный труд. («Мы молчим, как идиоты, и терпим клевету этого щенка капиталистических лавочников. Боль-ше-ви-ки, хе-хе…») Каганович тогда согласился принять «надлежащие меры», но прошло целых пят лет, прежде чем этого человека действительно выслали[269].
Наблюдение за иностранцами, в том числе симпатизирующими советской власти, усиливалось. Среди более миллиона поляков, живших в Советском Союзе, в 1933 году были проведены массовые аресты беженцев-крестьян, а затем внимание НКВД переключилось на политических эмигрантов. Были арестованы работники франкоязычного журнала. Не помогли даже протесты советского Министерства иностранных дел и попытка вмешательства покровителя искусств Ворошилова, которого, вероятно, попросил кто-то из художников[270]. В то же время под подозрение НКВД попали немецкие и венгерские коммунисты из Института мировой экономики Евгения Варги, хотя у Варги были хорошие отношения со Сталиным, в результате был арестован личный учитель Молотова по немецкому языку[271]. Началась перепись политических иммигрантов: по состоянию на начало июля всего оказалось 811 иммигрантов из Германии. На более чем половину из них уже имелся компромат[272].
Хотя Сталин и члены его команды относились к иностранцам с подозрением, им очень хотелось их поразить. Примером этого была Парижская выставка 1935 года, где советский павильон демонстративно находился напротив немецкого. Команда была так заинтересована в участии Советского Союза в международных соревнованиях, где был хороший шанс победить, что на заседаниях Политбюро в 1930-е годы постоянно обсуждались вопросы отправки шахматистов, футболистов, музыкантов на международные соревнования, также отправляли на гастроли по Европе Московский художественный театр и Ансамбль песни и пляски Красной армии. В 1937 году Политбюро занималось вопросом включения в список советских участников международного конкурса скрипачей в Брюсселе талантливой девочки Буси Голдштейн. Когда Давид Ойстрах получил первый приз, об этом сообщили на первой полосе «Правды».
Беспокойство о воздействии на общественное мнение Запада не исчерпывалось попытками поразить его культурными достижениями. Советские лидеры, похоже, всегда думали о реакции Запада, когда обсуждали советские достижения и неудачи. Каганович выражал беспокойство, что то, как «Правда» собирается написать о бюджете профсоюзов, может запутать читателя, особенно иностранного, который не сможет оценить уровень затрат советской власти на строительство жилья для рабочих. Когда Каганович докладывал Сталину о первом московском показательном процессе над бывшими лидерами оппозиции в 1936 году, он подчеркивал, что признание вины подсудимыми поразило иностранных корреспондентов, присутствующих в зале суда. Когда в 1937 и 1939 годах перепись показала, что численность населения была сильно ниже ожидаемой, сразу же возникли опасения, что враждебно настроенные западные обозреватели ухватятся за это как за доказательство катастрофических последствий голода 19ЗЗ-19З4 годов[273].
Сталин, который когда-то обозначил свою профессию как
Хотя арест учителя расстроил Молотова, в 1930-е годы он продолжал заниматься английским и немецким; Сталин, Микоян, Куйбышев и другие члены команды также занимались языками. Это может показаться странным, поскольку их идеология провозглашала Советский Союз первым в мире пролетарским социалистическим государством, которое неминуемо победит загнивающий капиталистический Запад. Однако эта неизбежная победа ожидалась в будущем, а пока, несмотря на депрессию, Запад еще не погиб, раздавленный собственными противоречиями; и хотя команда Сталина внушала народу чувство превосходства над Западом, в этом был и оттенок низкопоклонства. Или, как говорили они сами, культурный человек должен знать основные европейские языки, и члены команды не только рекомендовали это народу, но и к себе предъявляли такие же требования[276].
Если какое-то низкопоклонство и присутствовало, Сталин старался этого не показывать. К 1930-м годам он уже считал себя специалистом по международным делам и инструктировал своих ближайших сподвижников, Молотова и Кагановича, что им следует делать. Сталин сформулировал несколько максим о том, как обращаться с представителями капиталистического Запада: никогда не доверять им, распознавать их коварство и стараться их перехитрить, пользоваться их разногласиями. Никогда не забывать, что они хотят уничтожить Советский Союз и только ждут повода, чтобы напасть. Понимать, что все они, скорее всего, шпионы, хотя могут представляться как журналисты, дипломаты или ученые, и не верить тому, что они публично заявляют о своем отношении к Советскому Союзу. Обычно эти рекомендации Сталина объясняют его паранойей, но в них был и здравый смысл, а также они отражают тот факт, что Сталина очень беспокоило то, что он недостаточно знал об иностранцах и не мог определить, является ли человек тем, за кого себя выдает.
Следовало поощрять конфликты между капиталистическими странами. Осенью 1935 года Сталин преподал Кагановичу и Молотову урок на эту тему. Поводом послужило сомнение Наркомата иностранных дел, надо ли ввиду конфликта в Абиссинии экспортировать в Италию советское зерно. Сталин объяснил, что это в действительности конфликт между двумя блоками: с одной стороны — Италия и Франция, а с другой — Англия и Германия. «Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем продавать хлеб и тем и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе не выгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой»[277]. Было принципиально важно не дать Западу себя запугать, а для этого часто надо было разговаривать с ним жестко. «Жулики» — один из эпитетов, которые Сталин использовал в отношении западных лидеров, это касалось как внутренних обсуждений, так и публичных выступлений. Им «ответили в самый нос — щелчком»[278], с удовлетворением говорил Молотов в 1929 году. Через несколько лет Сталин поздравил Молотова с тем, что он нашел правильный тон в своей речи о международном положении: «Вышло хорошо. Уверенно-пренебрежительный тон в отношении „великих" держав, вера в свои силы, деликатно-простой плевок в котел хорохорящихся „держав" — очень хорошо. Пусть „кушают»[279].
И для команды, и для самого Сталина начало 1930-х годов было временем интенсивного изучения иностранных дел. Абсолютно всем членам команды пришлось в эти годы выполнять поручения, связанные с международными вопросами. Основной груз лег на Сталина и Молотова, а Ворошилов, Орджоникидзе и Микоян помогали в своих областях (армия, промышленность, международная торговля)[280]. Роль дипломатов в формировании советской внешней политики была ограниченной, как позднее вспоминал Молотов, «потому что все было в кулаке сжато у Сталина, у меня — иначе мы не могли в тот период»[281].
Роль Максима Литвинова, наркома иностранных дел с 1930 по 1939 год, явно была недооценена, и сам Молотов, который в 1939 году сменил Литвинова на этом посту, никогда его особо не любил. Молотов признавал, что тот был умным человеком и хорошим дипломатом, имевшим опыт в иностранных делах, но душой он не был с ними и внутренне не всегда соглашался с решениями, которые он принимал, поэтому «он не мог пользоваться нашим полным доверием»[282]. Тем не менее Литвинов был старым большевиком, у него были большие революционные заслуги и он не был связан с оппозицией, что было нетипично для еврейского интеллектуала и бывшего эмигранта, хорошо владевшего иностранными языками. Молотов утверждал, что Литвинов хорошо относился к Сталину, пока занимал свою должность, но позже высказывал весьма желчные мнения о членах команды. (Его эксцентричная образованная жена-англичанка Айви была не столь сдержанной в своих комментариях, даже когда он был наркомом иностранных дел.) В 1930-е годы Литвинов, когда бывал в Москве, часто присутствовал и на официальных заседаниях Политбюро, и на неформальных встречах со Сталиным и главными членами Политбюро, но его статус был ниже, он не был даже членом Центрального комитета, не говоря уже о Политбюро, и никогда не принадлежал к ближнему кругу.