Шейла Фицпатрик – Белые русские – красная угроза? История русской эмиграции в Австралии (страница 76)
Но не все подлежало забвению – было и такое, что вспоминали с удовольствием. Для харбинцев это была жизнь, навсегда оставшаяся в прошлом, в Маньчжурии. Конечно, то были первые годы изгнания, но непостижимым образом русским удалось создать столь своеобразную среду обитания, что в итоге посреди Китая возник настоящий русский город. Все эмигранты – и русские ди-пи, и китайские русские – охотно ходили на советские фильмы, чтобы хоть мельком, с неизбежными для кино искажениями, но увидеть некогда знакомый мир, в котором люди говорят на родном языке. Даже те, кто ненавидел советский режим, ходили на концерты советских скрипачей и пианистов, начавших в 1960-е годы активно гастролировать по Австралии, на выступления советских балетных трупп или казачьих хоровых коллективов. А после представлений артистов часто приглашали в Русский общественный клуб (и со временем, возможно, и в Русский клуб в Стратфилде).
Пожалуй, самым странным проявлением ностальгического желания ощутить себя русскими стали прогулки в гавань с целью поговорить с русскими моряками, когда в австралийские порты начали заходить советские суда. Это происходило достаточно регулярно после того, как между СССР и Австралией возобновилась торговля, и в декабре 1950 года «Дмитрий Донской» привез 4 000 тонн сульфита аммония (для производства удобрений) из Восточной Германии и взял на борт 5 000 тонн пшеницы для Египта. Это было первое советское судно, которое вошло в гавань Сиднея после многолетнего перерыва с 1943 года. По всей стране газеты сообщали об этом событии со смесью любопытства и осуждения, и многие попытались взять интервью у капитана Драбкина и (с меньшим успехом) у сорока шести членов его экипажа («сплошь коммунисты»). Репортаж о Драбкине получился живым и эмоционально окрашенным: капитан приручил самку кенгуру-валлаби, которую назвал Микки, и к тому времени, когда судно пришло из Кэрнса в Сидней, она «повсюду ходила за ним» и «уже понимала по-русски». (Позднее Драбкина отстранили от командования за слишком вольные беседы с австралийскими журналистами[935].) Русский общественный клуб устроил прием для двадцати пяти моряков с «Дмитрия Донского» в доме Клодницких в Розвилле[936]. Для клуба это стало традицией, и на его представительницу Беллу Вайнер, коммунистку, возложили особую обязанность приходить в порт и лично приглашать советских моряков. То же самое делали в Мельбурне люди из Общества австралийско-советской дружбы.
Но встречать советские корабли, приходившие в Сидней и Мельбурн, приходили не только те, кто симпатизировал СССР. Являлись туда и активисты НТС, чтобы вручить морякам запрещенную литературу и тем самым подорвать их верность коммунистическому строю. Ходили в порт и обычные русские – просто чтобы услышать русскую речь и, быть может, узнать что-нибудь о жизни в Советском Союзе. Родители Наташи Нил, русские из давних китайских эмигрантов, были в целом аполитичны, «к коммунизму относились неоднозначно». Они сами никогда не жили в Советском Союзе, но все равно чувствовали, что там их родина. Они готовы были критиковать СССР в разговорах друг с другом, но когда его ругали чужие, тут же принимались его защищать. Когда стали приходить русские корабли, Наташин папа отправлялся в порт, приглашал моряков к себе домой и потом расспрашивал их о том, как дела на родине[937]. Когда столько пластов прошлого оказалось предано забвению, очень важно было помнить хоть что-то о далекой русской/советской родной стране, пусть даже многим она была знакома лишь понаслышке.
Статистические замечания
Масштабы послевоенной миграции русских трудно оценить точно. Когда речь идет о перемещенных лицах из Европы, историк на каждом шагу оказывается в тупике из-за носившего массовый характер феномена – ложных показаний о собственной национальной принадлежности. Как выразился Эндрю Джанко, «попытки советских беженцев укрыться от внимания сотрудников репатриационных служб привели к тому, что они не оставили следа и в исторических анналах»[938]. Но есть и другие сложности, проистекающие из свойств самих исторических записей и тех статистических данных, которые регистрировались.
В IRO вели свой счет беженцев, отправлявшихся в Австралию по программе массового переселения, а министерство иммиграции Австралии считало количество въехавших в страну беженцев по-своему (Таблица 2). Свои подсчеты велись даже в СССР, и согласно им, на 1 января 1952 года Австралия из всех стран мира была самым популярным направлением для перемещенных лиц – выходцев из СССР (Таблица 2) и лидировала, опережая США и Канаду как желанное место для переселения в глазах всех перемещенных советских граждан, включая украинцев и прибалтов: общее количество переехавших туда лиц превышало 50 тысяч[939]. В СССР данные поступали от советского ведомства, занимавшегося репатриацией (его задачей было помешать переселению советских граждан в другие страны и добиться их возвращения на родину), и на чем они основывались, неясно. Что касается IRO и австралийского министерства иммиграции, их классификация людей по национальному признаку опиралась на показания – текущие или зафиксированные ранее – самих людей, желавших переселиться. Таким образом, ни одну из этих учетных систем нельзя считать ни надежной, ни определяющей.
Значимыми для IRO и Австралии категориями, которые они использовали для классификации перемещенных лиц и вносили в карточки, служившие затем удостоверениями личности, были: «русский», «украинец» и «лицо без гражданства». (Советские чиновники не использовали категорию «лицо без гражданства» в своих отчетных данных, поскольку, даже если бывшие советские граждане со временем получали документы, в которых числились лицами без гражданства, это не меняло их статуса в глазах советского государства, а учетом русских эмигрантов довоенной волны, которые никогда не были советскими гражданами, в СССР вообще не занимались.) Как уже говорилось в начале этой книги[940], понятие «украинец» как отдельная национальная категория оставалось весьма неоднозначным, и в лучшем случае тех, кто оказался записан украинцами, трудно отделить от русских. В обстановке лагерей ди-пи люди часто предпочитали называть себя украинцами, потому что для тех, кто желал избежать репатриации в Советский Союз, это было безопаснее, чем назваться русскими (ведь жители Западной Украины до войны были гражданами Польши, а не СССР). Путаницу усугубляло еще и то, что в австралийских статистических материалах украинцы как особая национальная категория не фигурировали вплоть до середины 1947 года; впервые в переписи населения Австралии они появились в 1954 году, а в 1966-м снова исчезли; до и после этих дат всех украинцев просто записывали русскими. Категория «русские» тоже была лишена однозначности, поскольку в нее часто попадали любые советские граждане: белорусы, татары, армяне и казахи, не говоря уж о советских украинцах. Лицами без гражданства в IRO записывали главным образом русских эмигрантов довоенной волны, имевших нансеновские паспорта. В австралийских записях этому понятию более или менее соответствует категория «назвавшиеся лицами без гражданства», использовавшаяся в 1950-е годы.
Согласно данным IRO (Таблица 2), по программе массового переселения в Австралию въехали почти 9 000 русских (советских граждан и лиц без гражданства)[941]. Но важно понимать, что не все русские перемещенные лица, приехавшие в те годы в Австралию, прибывали туда по программе массового переселения. Многие приезжали, имея разрешения на высадку, или как мигранты, опирающиеся на чье-то содействие (за пределами программы для ди-пи, но с поддержкой какой-либо организации), или как мигранты самостоятельные, без содействия (то есть без поддержки какой-либо организации). Хотя чаще всего способ прибытия с одним только разрешением на высадку практиковали евреи из числа ди-пи (в силу того, что правительство Австралии всеми силами старалось не допускать их до участия в программах массового переселения), прибегали к этому каналу и русские эмигранты, особенно те, кому не позволяли участвовать в программе массового переселения из-за подозрений в коллаборационизме)[942].
Если прибавить сюда ежегодные данные о въехавших в Австралию за период с 1947 по 1951 год (включающие и мигрантов с правом высадки, и тех, кто приезжал по программе массового переселения), то мы получим общее число – почти 20 тысяч русских и украинцев, плюс еще 13 тысяч человек, записанных лицами без гражданства[943]. В работе Кунца, впрочем, фигурирует количество почти вдвое меньшее (с опорой на те же данные австралийского министерства иммиграции), но учтены только прибывшие по программе массового переселения. Но, как заключил сам Кунц, его данными, относящимися к массовому переселению, картина послевоенной русской иммиграции отнюдь не исчерпывается. Наряду с 3 526 иммигрантами, зарегистрированными как русские и приехавшими по программе массового переселения за период с 1947 по 1954 год, он обнаружил еще 3 532 русских из категории «мигрант с содействием» и еще 3 000 человек – «без содействия». Это не считая украинцев, или почти 11 тысяч мигрантов, записанных лицами без гражданства или обладателями нансеновских паспортов, из которых многие наверняка были русскими[944]. Хотя эти данные и относятся к более протяженному периоду, чем те, что приведены в Таблице 2, они тем не менее дают ясное представление о том, что количество мигрантов, объявлявших себя русскими и прибывавшими вне программы массового переселения, было весьма значительным.