Шейла Фицпатрик – Белые русские – красная угроза? История русской эмиграции в Австралии (страница 50)

Русские иммигранты из Европы прибыли первыми (в 1949–1951 годах), а за ними последовали китайские русские, и их приезд растянулся на все 1950-е. Это дало «европейцам» преимущество во времени, они раньше начали обживаться в Австралии, несмотря на то, что многим из них поначалу пришлось в течение двух лет заниматься физическим трудом по направлениям от правительства и лишь после этого искать себе работу самостоятельно. В массе своей они были, пожалуй, менее образованны и культурны, чем русские мигранты из Китая. Поэтому и антикоммунизм НТС, и Православная церковь имели в начале 1950-х не китайскую, а европейскую окраску: в церковной среде преобладали священники, подвергавшиеся гонениям в СССР или воспитанные на Западной Украине с ее крепким антисоветским духом, а в НТС на первых ролях были довоенные эмигранты. Но русским из обоих миграционных потоков была близка белоэмигрантская традиция, высоко ценившая прошлый военный опыт, неважно, был ли он получен в боях на Гражданской войне на стороне белых (которые после разгрома бежали врассыпную и на запад, и на восток), или же в составе Русского корпуса или других воинских формирований, сражавшихся под немецким командованием против Красной армии на фронтах Второй мировой. «Старикам» это облегчало общение, как заметил один молодой русский иммигрант: «Старикам было лучше, все они были людьми одного круга – все связаны с Белым движением. Куда бы они ни приехали, везде находили соратника либо по Белому движению, либо по Русскому общевоинскому союзу, и быстро входили в местное общество»[609]. Ветераны армии Власова, РОА, набранной в основном из военнопленных, содержавшихся в германских лагерях, но имевшей в своих рядах и некоторое количество добровольцев из бывших белогвардейцев, похоже, устроились вполне уютно под белым прикрытием в Австралии (в отличие от послевоенной Германии или США, где ситуация складывалась не в их пользу)[610].

Общим знаменателем было, как правило, участие в жизни православной церкви, несмотря на то, что выросшие в СССР ди-пи воспитывались в безбожии. Это отчасти объясняет наметившийся через некоторое время после приезда разрыв между этническими русскими и русскоязычными евреями, большинство которых приехали в Австралию через Китай. У русских евреев зачастую имелись белые политические симпатии, и в местах вроде Шанхая они спокойно общались с этническими русскими, но после переезда в Австралию эти связи часто обрывались, поскольку русские выстраивали свою социальную жизнь вокруг православной церкви[611].

Несмотря на общие традиции и жизненный опыт, объединявшие «европейцев» с «китайцами», существовали значительные расхождения в том, что касалось привезенного каждой из групп политического и культурного багажа. Приехавшие из Европы переселенцы – как бывшие советские граждане, так и довоенные эмигранты – имели за плечами опыт пережитой войны, жизни под властью немцев и, наконец, разгрома Германии и союзной оккупации. Те же мигранты, что приехали из Китая, избежали прямого участия в войне, хотя им и довелось пожить при японской оккупации, а некоторым (в Маньчжурии) и при советской. Пусть обе волны довоенной эмиграции объединяли православие, национализм и антикоммунизм, по-разному проведенные в разных концах света годы придали всем этим понятиям разную окраску. Для европейских русских православие обычно означало Русскую православную церковь заграницей, а для китайских – Московский патриархат, который в 1945 году подчинил своей юрисдикции церковь в Китае. Для старшего поколения белых русских национализм часто выливался в ностальгию по утраченному прошлому, по рухнувшему царскому режиму, а вот для более молодого поколения из Китая, тянувшегося к Русской фашистской партии, он, напротив, предполагал движение к чему-то новому и более современному. Что же касается антикоммунизма, европейские русские не только отказывались репатриироваться в Советский Союз, но и очень боялись, что их вернут туда насильно, а вот у большинства китайских русских имелись друзья или родственники, которые после 1945 года добровольно вернулись в СССР, да многие и сами задумывались о возвращении.

Если говорить об общественных организациях, то европейские и китайские общины привезли с собой собственные, хотя порой и пересекавшиеся традиции. В результате в Австралии возникла довольно богатая общественная жизнь, хотя сами организации по отдельности были, как правило, маленькими, чрезвычайно подверженными внутренней фракционной борьбе и порой существовали только на бумаге. Перед бывшими белогвардейскими офицерами открывался широкий выбор ветеранских объединений, а маленькие, конкурировавшие между собой группы монархистов вели друг с другом бесконечные войны. За множеством сбивавших с толку аббревиатур – всех этих РОВ, РОД, СБОНР, СВОД – стояли разнообразные зонтичные организации, соревновавшиеся за первенство в русской диаспоре и на территории Австралии, и на международной арене; но были и более специфические группы, созданные, например, для бывших членов Русского корпуса, основанного в Сербии, или власовской армии (РОА). Некоторые организации, например Союз служивших в российской армии и флоте, процветали еще в Шанхае, а затем были перенесены в Австралию[612]. В целом многие сообщества и ассоциации были просто перенесены в Австралию из Шанхая, Тяньцзиня и особенно Харбина, чьи бывшие жители и после переезда продолжали ощущать себя харбинцами. Ди-пи же, напротив, приезжали из Европы, как правило, не имея какой-либо социальной опоры, не считая разве что немногочисленных счастливчиков, которым повезло завязать тесные дружеские узы с соотечественниками в тех или иных лагерях перемещенных лиц в Германии и Австрии, особенно в Мёнхегофе.

В австралийской диаспоре понятия «казаки» и «русские» не сливались до такой степени, как это происходило в Шанхае в 1940-е годы или на Тубабао при Григории Бологове. Внутри более обширной русской общности казаки сохраняли свою особую идентичность. Или, быть может, правильнее было бы говорить о разных идентичностях, ведь казаки, приехавшие из Европы, принадлежали к одной группе казачьих войск (Донскому, Кубанскому и Терскому), а казаки из Китая – к другой (Уральскому, Забайкальскому, Амурскому и Уссурийскому войскам). В Мельбурне и Сиднее, а также в Квинсленде возникли казачьи станицы с выборными атаманами, причем часто население одной станицы составляли семьи из одного войска. В Сиднее и Брисбене преобладала китайская ветвь с представителями Уральского, Сибирского и Дальневосточного войск; в Мельбурне осели выходцы из юго-западных областей бывшей Российской империи. Для западных казаков трагедия в Лиенце (насильственная выдача британцами казаков для репатриации в СССР в 1945 году) ознаменовала важнейший момент в истории страданий, принятых от рук советских солдат или коммунистов[613].

Для многих русских иммигрантов послевоенной волны церковь служила главной опорой, костяком русской общины в Австралии. Вместе с тем эту церковь во многом создавали собственными усилиями сами иммигранты, и прежде всего – священники РПЦЗ, прибывшие в конце 1940-х из лагерей ди-пи. В Брисбене у настоятеля Валентина Антоньева имелся приход из девяноста семей, но он служил в обычном домике до тех пор, пока за несколько лет до начала войны в Кенгуру-Пойнт не построили церковь Святого Николая. Приход раздирали внутренние склоки, некоторые прихожане ушли в греческую православную церковь, самого отца Валентина в годы войны интернировали вместе с некоторыми его прихожанами за распространение фашистской пропаганды и выступления с прогерманскими проповедями[614]. В 1942 году в Сиднее, в Столетнем парке, при поддержке сербской и греческой общин открылась маленькая русская православная церковь. В Мельбурне русские молились в сирийской православной церкви на улице Виктория-Парейд, потому что служивший там священник, отец Антоний, был большим русофилом, до революции окончил Московскую богословскую академию и проводил богослужения не только на арабском, но и на церковнославянском языке. Еще в 1948 году в Австралии было всего два русских православных прихода, в которых служили четыре православных священника[615]. Присутствие православной церкви в стране было столь ничтожным, что в опросниках при переписях населения в довоенные годы она даже не включалась в перечни возможных вероисповеданий, и лишь 15 декабря 1949 года обрела статус религиозной конфессии «для совершения бракосочетания»[616].

После войны прошло еще несколько лет, прежде чем стало заметно влияние, оказанное перемещенными лицами на православную церковь в Австралии. Фундамент был заложен еще в Германии, где РПЦЗ посвящала в сан священнослужителей из числа ди-пи и учреждала приходы в лагерях. По большей части эти священники были родом с Украины, чаще всего из западной ее части, находившейся в период между мировыми войнами под властью Польши, и потому верующие сталкивались с трудностями, хотя, конечно, они не шли ни в какое сравнение с теми смертельными опасностями, какие угрожали духовенству в Советском Союзе. Пережитые гонения, аресты, депортации превратили многих из них в воинственных антикоммунистов. Во время войны, когда немцы оккупировали Украину, православные священники часто получали возможность возобновить богослужения, прерванные при советской власти, и потому их отношение к нацистам, как правило, было в целом положительным. При этом нельзя сказать, что немцы как-то особенно берегли православное духовенство: нередко священников угоняли вместе с семьями в Германию в качестве остарбайтеров – именно таким путем они и оказывались после войны в германских лагерях ди-пи, где активно организовывали сопротивление репатриации в СССР и старались обратить в веру перемещенных лиц из числа советских атеистов[617].