Шейла Фицпатрик – Белые русские – красная угроза? История русской эмиграции в Австралии (страница 37)
Русские образовательные учреждения в Харбине, по-видимому, появились и возобновили работу очень быстро: открылись две советские десятилетние школы, и будущая мать Мары смогла продолжить обучение, вынужденно прерванное при японцах[438]. Подростки вступали в молодежный союз, созданный по образцу комсомола, и некоторые, как Наташа Кощевская, охотно перенимали советские ценности[439]. У целого поколения русских харбинцев было время получить хорошее советское образование, прежде чем им пришлось уехать за океан, когда после победы Коммунистической партии Китая в 1949 году политический климат в стране резко ухудшился. Из 56 выпускников Харбинской средней школы 1956 года 36 человек позднее обосновались в Австралии[440]. Некий Саша, эмигрировавший в Австралию против своей воли вместе с семьей, через полвека стал публиковаться в «Австралиаде». Предпочитая скрываться под псевдонимом, он писал, что сохранил ностальгические воспоминания о своей «счастливой жизни в Харбине», о школе и советской молодежной организации[441]. Редакторы журнала и другие авторы, наверное, хорошо понимали его чувства: ведь многие из них, включая главного редактора Наталью Мельникову, до переезда в Австралию прошли ту же школу, да и сами восторженно писали о преданных своему делу учителях и о своих школьных годах, запомнившихся яркими и радостными событиями[442].
Конечно, не все воспоминания были такими уж радужными. Бытовые условия в послевоенном Харбине были суровыми: перебои с электричеством, дефицит топлива для обогрева жилья. Отчасти это было вызвано тем, что Советский Союз вывозил из Маньчжурии большое количество угля, зерна и другого продовольствия в качестве репараций[443]. В большой семье Тарасовых (хроникером которой стал потом Гэри Нэш) свекор одной из дочерей Тарасовых, бывший белогвардейский офицер, был депортирован в СССР и приговорен к двадцати годам лагерей за «сотрудничество с японцами: он работал учителем английского языка в японском военном министерстве». Возникли трудности и у Натальи Прокопович: ей отказали в выдаче советского паспорта на том основании, что ее отец, бывший советский чиновник, еще в 1920-х годах стал перебежчиком во время командировки в Китай. Для Натальи лишение права на паспорт стало источником больших неприятностей: «В ту пору все мои друзья вступили в Союз советской молодежи, а меня туда не взяли, потому что у меня не было советского паспорта». В Харбинском политехническом институте она получила диплом химика, но, приехав в Далянь устраиваться на работу, узнала, что, не имея советского паспорта, не сможет «работать в китайском учреждении, поехать в Россию, выйти замуж даже в церкви, потому что [советское] консульство не зарегистрирует брак». Людмила Панская, дочь русского дворянина, работавшего на КВЖД, имела в 1930-е годы, при японцах, хорошую работу (она была стенографисткой), но с началом советской оккупации в Даляне у нее возникли неприятности. Она полюбила советского офицера, они хотели пожениться. Но в советском консульстве отказались регистрировать брак между гражданином СССР и эмигранткой, даже после того как она получила советский паспорт, в конце концов пара рассталась. Людмила уехала в Австралию, а ее возлюбленный, скорее всего, вернулся в Советский Союз[444].
К началу 1950-х годов уровень жизни в Харбине был восстановлен, но политический климат и там, и в других областях Китая ухудшался из-за возраставшей подозрительности по отношению к иностранцам, из-за ряда кампаний «самокритики», сбивавших с толку и терроризировавших китайских коллег русских специалистов, и из-за неминуемой угрозы полной национализации промышленности. Первыми уехали некоторые из высокооплачиваемых русских инженеров: в 1952 году в Австралию эмигрировал Мстислав Носар, а в 1953-м – Вениамин Кокшаров[445].
Многие русские харбинцы задумывались и об отъезде в Советский Союз. Первым шагом в этом направлении было получение советских паспортов. Однако, в отличие от ситуации, сложившейся в Шанхае, из Харбина в первые послевоенные годы репатриация оказалась практически невозможной: советские власти были, в принципе, за репатриацию, но на деле их беспокоило то, что среди живших в Маньчжурии белых русских есть бывшие пособники японских оккупационных властей. В 1950 году 15-летняя Наташа Кощевская пришла в советское консульство в Харбине в надежде репатриироваться, но консул сказал ей, что пока это невозможно, и посоветовал для начала переехать в Австралию. Известно, что из Маньчжурии попасть в Советский Союз можно было лишь нелегально. Например, юный Коля Дьяконов, сын одной из сестер Тарасовых, завел «множество друзей среди русских военных» и, часто разговаривая с ними, загорелся мечтой отправиться в Россию. В 1947 году вместе с несколькими товарищами он нелегально перешел границу, но на советской стороне был арестован и осужден на три года лагерей. Это называлось «пролезть под проволокой», и случай Коли был не единичен[446].
Легальная репатриация, проходившая в малом масштабе, началась в 1952 году (разрешался провоз багажа неограниченного объема без уплаты таможенной пошлины, предоставлялся установленный заем, предъявлялось требование прожить пять лет в месте переселения под административным надзором), но по-настоящему она набрала силу только в 1954 году. В том году СССР широко распахнул двери для репатриантов и даже всячески поощрял их, потому что стране требовались трудовые ресурсы для освоения целинных земель в Казахстане. Русских в Маньчжурии активно агитировали присоединиться к этой программе, но при этом многие и сами испытывали подлинный интерес к репатриации[447]. В 1954 году из Харбина на целину уехали 8 100 русских, а в 1955-м еще 8 961, что в целом составило более двух третей всего русского населения Харбина[448].
В мемуарах, написанных позже теми русскими, которые сделали другой выбор и уехали в Австралию, часто упоминаются друзья и родственники, репатриировавшиеся в ту пору. Так, бабушка Мары Мустафиной со стороны отца, вначале собиравшаяся уехать вместе с остальной родней в Австралию, в итоге решила все-таки репатриироваться. Друзья семьи Галины Кучиной, работавшие в местной епархии (подчинявшейся теперь Московской патриархии), уехали в 1956 году вместе со своим епископом после того, как ему предоставили кафедру где-то в Советском Союзе. Срабатывало нечто вроде стадного инстинкта: у людей появилось ощущение, что все уезжают в СССР и им лучше тоже не отставать. По рассказу Кучиной, в Хайларе о том, чтобы откликнуться на зов исторической родины и поехать на целину, задумывались даже сыновья некоторых местных русских миллионеров. Она сама и ее муж, работавшие в Харбине, тоже решили поехать в Советский Союз и надеялись, что вместе с ними отправятся их родители, но отец Галины воспротивился. «Я – офицер Белой армии. Я присягал на верность государю императору. Я не могу жить в Советской России. Я никогда не изменю присяге», – так он объяснял свою позицию. И потому, чтобы не разлучаться с родными, Галина и ее муж изменили планы[449].
Даже многие из тех, кто в итоге решил не репатриироваться, ранее всерьез задумывались о таком шаге. Наталья Прокопович, в 1954 году наконец получившая советский паспорт, долгое время колебалась, а потом они с мужем все-таки решили эмигрировать в Австралию, куда их звала его старшая сестра. Дед Мары Мустафиной со стороны отца задумался о репатриации в 1954 году, и вся семья вернулась к этому вопросу спустя три года, когда в Харбин приехала близкая родственница из семьи Оникулов, репатриировавшаяся в СССР еще в середине 1930-х и жившая теперь в Риге: она уговаривала родню последовать ее примеру. Однако ее уговоры оказались безрезультатными, так как семья получила известие совсем иного характера от подруги, недавно уже репатриировавшейся. Жизнь в Советском Союзе, писала она оттуда, «такая хорошая, что вам всем нужно обязательно приехать – как только Марочка закончит университет». Марочке в ту пору было два года[450].
Независимо от того, хотели харбинцы возвращаться в Советский Союз или нет, с каждым днем становилось все яснее, что оставаться в Китае крайне нежелательно. В 1956 году под давлением СССР китайские государственные учреждения стали грозить увольнением тем русским сотрудникам, которые не пожелали участвовать в освоении целины. Иными словами, им предстояло лишиться и работы, и всяких дальнейших перспектив. Как вспоминала Галина Кучина, русские просто оказались «больше не нужны китайцам»[451]. Положение осложнялось национализацией торговых предприятий, что создавало огромные бытовые трудности (в Харбине на 10 тысяч жителей теперь приходилось всего по одному торговому предприятию), а также другими негативными последствиями Большого скачка – экономической кампании, развернутой в Китае во второй половине 1950-х годов.
Притом что волна репатриации 1954 года уже уменьшила численность русского населения Харбина до 17 тысяч человек, согласно одному советскому отчету, в придачу к тем, кто все еще думал о репатриации, 7 000 наиболее преуспевающих горожан – врачи, инженеры, священники, торговцы – вовсю готовились эмигрировать в капиталистические страны, добывали визы и пытались перевести свои капиталы за границу. Большинство русских массово уехали в 1955–1959 годах, хотя некоторые – как, например, географ Владимир Жернаков, – продержались до начала 1960-х. Но в итоге их все равно вынудила уехать китайская Культурная революция. К 1964 году в Харбине осталось менее 500 русских[452].