Шейла Фицпатрик – Белые русские – красная угроза? История русской эмиграции в Австралии (страница 28)
Согласно донесению британской разведки в начале 1940-х годов, Родзаевский «при попустительстве японцев опутал Маньчжоу-го целой сетью своих агентов-белогвардейцев», которые зачастую работали в охране железной дороги или общественных зданий. В том же донесении Родзаевский характеризовался как «белый русский политический авантюрист, который, чтобы раздобыть деньги для самого себя или своей организации, не гнушается шантажа и угроз». Опутали фашисты своими сетями и БРЭМ, добившись тем самым господствующего положения (несмотря на подчинение японцам) в управлении делами русской общины в Маньчжурии[312].
Если в годы Второй мировой войны среди живших в Германии русских эмигрантов наблюдался большой энтузиазм и многие записывались добровольцами в военные формирования под иностранным командованием, чтобы идти сражаться против большевиков, то в Маньчжурии все обстояло иначе. Во-первых, в 1941 году был подписан пакт о нейтралитете между СССР и Японией, и хотя Япония и являлась союзницей Германии и других держав Оси, сама она не находилась в состоянии войны с Советским Союзом (если не считать нескольких месяцев в самом конце войны, когда СССР нарушил пакт). Во время Второй мировой Япония воевала на Азиатско-Тихоокеанском театре военных действий, где ее главным противником были США, а также оккупировала Маньчжурию и, осуществляя экспансию, постепенно подминала под себя другие регионы Китая, однако все это не вызывало раздражения у русских. Тем не менее риск начала войны между СССР и Японией оставался, и положение на границе было напряженным. Это и давало повод (пусть небольшой) для сотрудничества между антисоветски настроенными русскими и японскими военными ведомствами. Казаки и другие белые русские поступали на службу в японскую военную миссию и полицию; другие проходили обучение, готовясь к саботажу и к заброске для сбора разведданных через советскую границу близ поселка Гродеково[313] в Маньчжурии, где также располагалась одна из баз русского скаутского движения, которое в конце 1930-х – начале 1940-х испытало сильное милитаристское и фашистское влияние[314].
Главным деятелем русской эмиграции, с которым имела дело Япония, был атаман Семенов. Сам он жил в северном портовом городе Далянь (в ту пору – Дальний по-русски и Дайрен – по-японски), но продолжал пользоваться авторитетом среди харбинцев. Он и другие лидеры казачьих и белогвардейских объединений надеялись на то, что в случае поражения СССР во Второй мировой войне японцы помогут белым создать сепаратистское государство на русском Дальнем Востоке. Пуская в ход полученные от японцев средства, Семенов набрал из русских маньчжурцев небольшой отряд и занимался его подготовкой, дожидаясь случая вступить в сражение – бок о бок с японской армией – за освобождение родной земли[315]. В 1938 году русский отряд, известный как бригада Асано (по имени его командира-японца[316]), был включен в состав армии Маньчжоу-го; в его задачи входили трансграничные шпионские вылазки и диверсии на советской территории. Участвовал отряд Асано и в боях на Халхин-Голе (в 1939 году), ставших кульминацией необъявленной войны между СССР и Японией на маньчжурско-монгольской границе и закончившихся сокрушительным разгромом японцев. (Русского офицера Михаила Натарова, погибшего в ходе этих боев от осколков советской авиабомбы, стали чтить в фашистских и других националистических кругах как мученика и рыцаря белой идеи.) Ряды отряда Асано пополнялись главным образом благодаря вербовке казаков. Был среди них и сын Всеволода Бароцци де Эльса (носивший невероятное имя Ор). Если поначалу служба в армии Маньчжоу-го была добровольной и даже не афишировалась, то с 1941 года она стала обязательной для всех мужчин в возрасте с 17 до 45 лет, состоявших на учете как русские эмигранты, а под конец даже женщины были обязаны проходить подготовку как резервисты[317].
Несомненно, русские фашисты, работавшие в БРЭМе, ощущали некоторое идеологическое родство с японцами (хотя и неясно, в какой мере японцы отвечали им взаимностью[318]), но в отношениях с ними не все шло гладко. Японцы совсем не желали втягиваться в войну с Советским Союзом и опасались, как бы ее начало не спровоцировал кто-нибудь из белых русских. В 1937 году японцы закрыли ежедневную газету харбинских фашистов «Наш путь», хотя в 1941 году она продолжила выходить в Шанхае уже как еженедельная[319]. Более крутые меры были впереди: в июле 1943 года японская военная миссия в Харбине внезапно постановила, что РФП следует распустить, а фашистские собрания и ношение фашистской формы – запретить. Впрочем, Родзаевский и Матковский остались на свободе и продолжали возглавлять те же отделения БРЭМа, что и раньше, а Матковский даже получил повышение до заместителя начальника[320].
Приблизительно в то же время новые трещины в отношениях между русскими фашистами и японцами наметились уже с русской стороны. В начале 1943 года ход европейской войны изменился: советские войска начали одолевать и теснить немцев, успевших в 1941–1942 годах оккупировать чуть ли не половину страны. И стало казаться вполне правдоподобным, что державы Оси могут проиграть эту войну. Вот тогда успехи Советского Союза впервые вызвали прилив патриотизма среди националистически настроенных белых русских в Маньчжурии, а среди эмигрантов, живших в прибрежных регионах Китая, и подавно. В Харбине русские стали собираться у радиоприемников и слушать передачи новой подпольной радиостанции «Отчизна», которая ежедневно вещала откуда-то из Маньчжурии и сообщала о победах CCCР, которые японская цензура предпочитала замалчивать: «Никто не знал, кто за этим стоял, но ходили слухи, что Матковский». Как выяснилось уже после окончания войны, этот русский фашист, заместитель начальника БРЭМа, с самого начала был советским агентом[321].
Глава 4 Шанхай
Маньчжурия была не единственным (хотя и самым обширным) местом в Китае, куда устремлялись русские беженцы[322]. На восточном побережье Китая их привлекали чаще всего два города с большими интернациональными диаспорами, где жили главным образом британцы и французы: Шанхай на юге и Тяньцзинь на севере. Здесь политическая ситуация отличалась от Харбина. В Маньчжурии, примыкавшей к Советскому Союзу, в 1920-е годы развернулось прямое столкновение между СССР и Японией, а с начала 1930-х до 1945 года регион находился под японской оккупацией. Приморские провинции Китая, достаточно удаленные от советской границы и ориентированные скорее на западные державы, чем на Россию, в 1920–1930-е годы номинально находились под властью слабого националистического правительства, но существовала реальная угроза захвата власти коммунистами (практически отсутствовавшая в Маньчжурии). В 1937 году эти области захватили японцы, но даже после этого поселения иностранцев в той или иной степени сохраняли самоуправление вплоть до начала 1940-х. Если Харбин был русским городом и русские являлись преобладающим и самым значительным иностранным элементом во всей Маньчжурии, то в космополитических приморских городах, какими были Шанхай и Тяньцзинь, русские жили главным образом в иностранных поселениях – во Французской концессии и управлявшемся британцами Международном поселении – и занимали в местной иерархии более низкую ступень, чем остальные представители западного мира.
Русские в Шанхае были и до Первой мировой войны, но в 1920-е годы, с притоком разгромленных белых, их количество резко увеличилось. Прибытие белых выглядело символично: в начале 1920-х годов из Владивостока через Корею в Шанхай пришла Сибирская эскадра из пятнадцати судов под командованием адмирала Старка. Ни международные власти, ни китайское правительство, ни даже русская община, давно обосновавшаяся в Шанхае, не спешили оказать эскадре Старка теплый прием: некоторым белым офицерам пришлось провести на кораблях нескольких томительных лет, прежде чем националистическое правительство Чан Кайши разрешило им высадиться. Среди прибывших с этой эскадрой были морской офицер Николай Фомин, позже ставший лидером русского монархического и антикоммунистического движений в Шанхае и Австралии, и Леонид Сейфуллин, служивший когда-то (по некоторым сведениям) личным телохранителем атамана Семенова[323]. В сентябре 1923 года прибыли еще пять видавших виды судов эскадры под флагами Российской империи. На них находились казаки под командованием генерала Фаддея (Федора) Глебова. Вооруженным казакам было запрещено высаживаться, но многие украдкой, в ночной темноте, все-таки улизнули и смешались с местным русским населением. Сергей Татаринов, родившийся в 1907 году во Владивостоке в офицерской семье, эвакуировался вместе со своим корпусом в Шанхай, и там ему удалось окончить военное учебное заведение[324].
Русские беженцы продолжали прибывать в Шанхай на протяжении всех 1920-х годов, и каждый год их приезжало более тысячи. А затем нахлынула новая волна: это бежали русские из Маньчжурии после приграничных столкновений с советской стороной и японской оккупации. Если в 1932 году русских в Шанхае насчитывалось от 16 до 18 тысяч, то в 1941-м их было уже около 30 тысяч, и в основном они жили в международных поселениях[325]. Во Французской концессии, где проживало большинство русских, их было больше, чем французов. Если говорить о Шанхае в целом, то в середине 1930-х годов численность русской общины превосходила численность британской, американской и французской общин вместе взятых, а среди проживавших в городе групп иностранцев они уступали первенство только японцам[326].