Шервуд Андерсон – Свадьба за свадьбой (страница 34)

Боль пронзила ладонь правой руки. Что-то причинило ей боль, и в боли было нечто бодрящее. Она вернула ей жизнь. В осознании плотской боли — осознание себя. Разум на своей тропе может отшатнуться от какой-то темной дали, в которую устремился сгоряча. Разум подхватит мысль о боли в маленьком уголке мягкой плоти, в ладони руки. Да, что это там? Что-то твердое и острое вонзается в мякоть ладони, если нажать на него пальцем, настойчиво, изо всех сил.

2

В руке, на ладони Джейн Уэбстер лежал маленький зеленый камень, отец подобрал его на железнодорожных путях и отдал ей в минуту своего побега. «Драгоценный камень жизни», так он назвал его в тот миг, когда им овладело желание сделать какой-то жест, а смущение подтолкнуло дать ему волю. Романтическая идея внезапно пришла ему в голову. Разве мужчины не обращаются к символам, когда им нужна помощь в преодолении шероховатостей жизни? Вот Мадонна и свечи. Ведь это — тоже символ, не так ли? В какой-то момент в порыве тщеславия мужчины решили, что мысль много важнее фантазии — и отринули этот символ. На свет явились мужчины протестантской породы, которые верили в то, что сами они называли «веком разума». И это был кошмарнейший извод самомнения. Мужчины могли доверять только своему разуму. Как будто они хоть что-то знали о работе своего ума.

С особым жестом и улыбкой Джон Уэбстер вложил камень в руку дочери, и теперь она крепко за него держится. Можно надавить на него пальцем посильнее и почувствовать в мягкой ладони эту восхитительную, целебную боль.

Джейн Уэбстер пыталась восстановить кое-что. В емноте она пыталась нащупать путь вдоль стены. Из стены торчали крохотные острые иглы, о которые она ранила ладонь. Если пройти вдоль стены достаточно далеко, то выйдешь на свет. Как знать, может быть, в стену вдавлены драгоценности, оставленные здесь другими, теми, кто тоже ощупью искал дорогу в темноте.

Ее отец сбежал с женщиной, с молодой женщиной, во многом похожей на нее. Теперь он будет жить с этой женщиной. Быть может, она никогда больше его не увидит. Ее мать мертва. В будущем она останется в жизни одна. Ей придется прямо сейчас начать жить своей собственной жизнью.

Мертва ли ее мать — или все дело только в пугающих фантазиях?

Вот столкнут тебя с безопасного, высокого места прямо в море и тогда, чтобы спастись, тебе придется поплыть. Разум Джейн подхватил, как игру, мысль о том, что она плавает в море.

Летом прошлого года она ездила с другими молодыми мужчинами и женщинами на экскурсию, в город на берегу озера Мичиган и на пляж неподалеку от города. Там был человек, который прыгнул в море с огромной вышки — вышка вонзалась в самые небеса. Это была его работа — нырять и развлекать толпу, но все пошло не так, как должно было. Устраивать такое следует в ясные, теплые дни, но с утра лил дождь, а днем стало холодно, и небо, затянутое низкими тяжелыми облаками, и само было низким и холодным.

Холодные серые облака мчались по небу. На глазах у молчаливой группки зевак ныряльщик рухнул со своей вышки в море, но не теплом ответило ему море. Оно ожидало его в холодном сером безмолвии. Он падал, а тех, кто смотрел на него, прошибала ледяная дрожь.

Что есть холодное серое море, к которому стремится в ускоряющемся падении обнаженное человеческое тело?

В тот день, когда ныряльщик совершил свой прыжок, сердце Джейн Уэбстер остановилось и не билось до тех самых пор, пока он не погрузился в море и не вынырнул вновь, и голова его не показалась над водой. Она стояла рядом с молодым человеком, своим тогдашним спутником, и яростно сжимала его руку и плечо. Когда голова ныряльщика снова показалась над водой, она положила голову юноше на плечо и ее собственные плечи затряслись от рыданий.

Это конечно же была ужасно глупая сцена, и ей потом было очень стыдно. Этот ныряльщик был профессионалом. «Он знает, что делает», — сказал ей молодой человек. Все, кто там был, смеялись над Джейн, и она разозлилась, потому что ее спутник смеялся тоже. Если бы ему достало чуткости понять ее переживания в эту минуту, тогда ей было бы, думала она, наплевать, что другие смеются.

«Я великий кроха-мореход».

Это совершенно поразительно, как идеи, выразившись в слове, передаются от ума к уму. «Я великий кроха-мореход». Еще совсем недавно эти слова произнес ее отец, когда она стояла на пороге между двумя спальнями и он подходил к ней все ближе. Он хотел подарить ей камень, который она теперь сжимала в ладони, и хотел что-то ей сказать об этом, но ни слова о камне не слетело с его губ — только эта фраза о хождении по водам морским. Во всем его облике в ту минуту было какое-то смущение, какая-то озадаченность. Он был в таком же смятении, как она сейчас. Его дочь снова и снова, все быстрей и быстрей переживала этот момент в своем воображении. Отец снова шел к ней, держа камень между большим пальцем и указательным, и колышущийся, неверный свет снова отражался в его глазах. И снова, совершенно отчетливо, как если бы он по-прежнему стоял с нею рядом, Джейн услышала эти слова — они, казалось еще недавно, не имеют значения, бессмысленные слова, какие срываются с губ пьяных или сумасшедших: «Я великий кроха-мореход».

Ее столкнули с высокого безопасного места прямо вниз, в море сомнения и страха. Еще так недавно, еще только вчера она стояла на твердой земле. Можно позволить фантазии поиграть с мыслями о том, что с ней случилось. В этом была какая-то отрада.

Она стояла на твердой земле, высоко-высоко над огромным океаном смятения, а потом совершенно неожиданно ее столкнули с тверди, столкнули с высокого безопасного места вниз, в океан.

И теперь, вот в эту самую минуту, она падала в океан. И вот-вот для нее должна была начаться новая жизнь.

Отец ее сбежал с чужой женщиной, а мать ее мертва.

Она падала в океан оттуда, с высоты, с безопасной тверди. Собственный отец, как-то нелепо всплеснув руками, будто бы одним движением столкнул ее вниз. На ней была белая ночная рубашка, и ее падающая фигура прочерчивала белую полосу в холодном сером небе.

Отец вложил ей в руку бессмысленный маленький камень и сбежал, а мать пошла в ванную и сделала с собой нечто ужасное, нечто немыслимое.

И теперь она, Джейн Уэбстер, занырнула в океан глубоко-глубоко, далеко-далеко в холодную и пустынную серость. Она опустилась туда, откуда приходит всякая жизнь и куда жизнь в конце концов уходит.

Какая же тяжесть, смертельная тяжесть. Вся жизнь стала серой, стала холодной, стала старой. Ты бредешь в темноте. Твое тело глухо ударяется о серые, мягкие неподатливые стены.

Дом, где ты жила, оказался пуст. Это был пустой дом на пустой улице пустого города. Люди, которых знала Джейн Уэбстер, молодые мужчины и женщины, с которыми она жила бок о бок, с которыми гуляла летними вечерами — они не могли быть частью того, с чем она столкнулась сейчас. Теперь она совершенно одна. Ее отец сбежал, а мать убила себя. Ни души кругом. А ты идешь одна в темноте. Твое тело глухо ударяется о серые, мягкие неподатливые стены.

Маленький камень так крепко вжимается в ладонь, так больно, так больно.

Прежде чем отец отдал его ей, он подержал его перед свечным огоньком. В зависимости от освещения цвет камня менялся. В нем вспыхивали и гасли желтовато-зеленые блики. Желтовато-зеленые блики были цвета юных растений, этих существ, что по весне пробивают себе дорогу сквозь сырость и холод прохваченной морозом почвы.

3

Джейн Уэбстер лежала на постели в темноте своей комнаты и плакала. Ее плечи содрогались от рыданий, но при этом она не издавала ни звука. Палец, который она так сильно вжимала в ладонь, расслабился, но на ладони правой руки оставалось место, которое горело, словно обожженное болезнью. Теперь ее сознание пустилось по течению. Фантазии ослабили свою хватку. Она была словно капризное, голодное дитя, которое наконец-то накормили — и вот оно лежит, отвернувшись лицом к белой стене.

Ее слезы больше ничего не значили. Так она освобождалась от тяжести. Ей было немного стыдно из-за того, что она потеряла над собой власть, и она все поднимала и поднимала руку, сжимавшую камень, и сначала осторожно сжимала кулак, чтобы драгоценный камень не пропал, а потом кулаком утирала слезы. В эту минуту она хотела прямо сейчас стать сильной, решительной женщиной, которой было бы по плечу спокойно и твердо взять в свои руки положение дел в доме Уэбстеров.

4

Служанка Кэтрин поднималась по лестнице. В конце концов, не она ведь была той женщиной, с которой собирался сбежать отец Джейн. Как тяжелы и решительны были шаги Кэтрин! Если ничего не знаешь о том, что творится в доме, нетрудно быть решительной и сильной. Можно шагать вот так, будто поднимаешься по лестнице в самом обыкновенном доме на самой обыкновенной улице.

Когда Кэтрин поставила ногу на одну из ступенек, дом, казалось, задрожал. Нет, нельзя сказать, что дом качало, это было бы уже чересчур. Как бы это объяснить — Кэтрин была не слишком чувствительна. Она из тех, кто идет на жизнь лобовой атакой, вразнос. Будь она чувствительна, то знала бы кое-что об ужасных вещах, происходящих в доме, прежде чем ей скажут.

Разум Джейн снова морочил ее своими фокусами. Какая-то нелепая фраза пришла ей в голову.