Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 36)

Оказалось, что мой папа, начинавший свой жизненный путь как Великий Сантини[224] и внешне до сих пор напоминавший мафиози, оказался мистером Роджерсом.

На следующий день мы отправились в местный медицинский центр, где диагноз подтвердился: да, дело было плохо. Врачи сказали, что не смогут удалить опухоль, поскольку она проникла в стенки пищевода, операция возможна, если только опухоль каким-то образом вернется на прежнее место внутри пищевода.

Дома отец спросил меня: «Ну, малышка, что теперь будем делать?»

Я глубоко вздохнула. «Что ж, папа, раз тебе отпущено три месяца, полагаю, у тебя есть где-то неделя, чтобы отправить опухоль обратно в пищевод. И операция состоится».

Он не отвел взгляд: «И как мне это сделать?»

Он никогда прежде не медитировал, не занимался йогой или другими восточными целительными искусствами, не выполнял дыхательных упражнений. А практиковаться было некогда.

Мой отец обнимал так, что мог переломить надвое, но вот нежность никогда не проявлял… до этого момента.

«Ладно, папа, поступим так. Я хочу, чтобы ты мысленно представил свою опухоль». Он представил. «Теперь представь ее в цвете и очень четко. Каждый раз, когда будешь думать о раке, – серьезно, каждый раз, независимо от того, чем еще ты занят, – разговариваешь, идешь куда-то, писаешь или спишь, ты должен будешь делать, как я покажу. Готов?»

Он сказал «да» – так просто и легко, будто я спросила его, не хочет ли он Cola. «Я хочу, чтобы ты мысленно представил, как твоя опухоль втягивается внутрь пищевода, отправь ее туда. Как думаешь, сможешь?»

Он согласился. Даже не спросил, как это сделать, что будет, если у него не получится, если он сделает что-то не так, не сказал, что не понял, о чем я. Он сказал «да», и это значило «да». Таким он был. «Да» означало «да», и он сделал в точности то, что обещал.

Я выросла с человеком, который говорил: «Мужчиной можно назвать лишь того, кто держит свое слово». И папа свое слово держал. Того же ждали и от нас. Ото всех без исключения. Он не верил в контракты, он верил в рукопожатие – свое и чужое. Он считал, что, если ты смотришь человеку в глаза во время разговора, а он не смотрит в ответ, доверять ему нельзя. За ложь нас наказывали больше, чем за прочие проступки. Более того, если мы во всем признавались и согласны были все переделать или исправить, наказания удавалось избежать. Я знала, что на папу можно положиться.

Неделю спустя опухоль оказалась у него в пищеводе. Не вроде как, не слегка сместилась – она полностью была внутри. Он смог перенести операцию. А добился он этого благодаря медитации и одной только силе воли – желанию жить.

Нам сказали, что самая опасная часть операции – когда удаляют пищевод и верхнюю часть желудка; именно в этот момент может резко замедлиться сердцебиение. Я велела папе придумать медитативное упражнение, в котором его сердце будет подобно барабану, и выполнять его, не обращая никакого внимание на то, что говорят или делают в операционной. Я велела ему попросить врачей не говорить о посторонних вопросах во время операции, соблюдать тишину и нарушать ее, только если действительно нужно сказать что-то по делу. В остальном должен был остаться только звук его «барабана». Папа все так и сделал. Операция прошла успешно, сердцебиение было ровным. Врачи дали папе кличку «Вол» и назвали в честь него прибор в той больнице.

Впоследствии он перенес еще восемнадцать операций, чтобы растянуть вход в гортань. Врачи сказали, что такой рак никому не пережить. Каждый раз, заходя в операционную, папа медитировал и готовился одержать очередную победу. Однажды ему заранее позвонили и назначили прием, сказали, что «кое-что обнаружили» на снимках, так что папе надо было подъехать в больницу. Он пришел ко мне поговорить. «Как думаешь, что там?» – спросил он. Неважно было, что я думала, важно было, чем это счел папа. Тем не менее я считала, что папа должен решить, что на снимках то, от чего он сможет избавиться. Я сказала: «Ну, может, тебе форель в задницу попала, когда ты на рыбалку ездил». Он расхохотался и поехал на прием. Домой он вернулся с улыбкой: «Рубцовая ткань, ничего страшного», – сказал он и подмигнул мне.

Через пять лет он избавился от рака.

Я выросла с человеком, который говорил: «Мужчиной можно назвать лишь того, кто держит свое слово». И папа свое слово держал.

Потом ему поставили рак брюшной полости, потом – болезнь Альцгеймера[225], потом – болезнь Паркинсона[226]. Я сказала, что жизнь спускает его в канализацию чаще, чем я спускаю Drano[227]. И все это время если что-то у папы и было, так это любовь. Любовь прекрасной женщины. Разумеется, я говорю о своей маме – надежной и верной себе, очень интересной, умной, забавной, красивой и бесшабашной. Я никогда не видела такой любви, как у моих родителей, – такой грандиозной и при этом такой надежной.

Папа медитировал до конца своих дней. Он стал сверхчеловеком, познал мир без боли, хотя его тело таяло прямо у нас на глазах. Ближе к концу он походил на танцора балета – одни только кости и мышцы. Все эти годы он работал инструментальщиком по штампам и поднимал огромные металлические блоки, благодаря чему стал крупным, мускулистым, настоящим мачо. И вот чем все закончилось.

Он был в коме, а когда очнулся, попросил, чтобы мама, женщина, которая шестьдесят лет была самым близким его человеком, поцеловала его. Он был практичным трудолюбивым скептиком от природы, но в конце именно он сделал мою веру глубже, став образцом божественной доброты и бескорыстной стойкости.

Моя вторая жизнь преподала мне ценный урок – научила оправляться после утраты. Утраты всего, что мне дорого, – отца, трех ближайших друзей, брака, здоровья, права опеки над сыном, карьеры, финансовой стабильности, то есть всего, что, по мнению многих, составляет идентичность человека. Горе и ощущение собственной неудачи, которые я из-за всего этого испытала, были ужасны и совершенно непомерны.

Но штука вот в чем: я ничего не потеряла.

В буддизме человек узнает и понимает, что, прежде чем произойдет обновление, должна наступить абсолютная пустота. Не пустота на 59 %, а абсолютная, совершенная прозрачность, полная открытость. Вот что имел в виду Ричард Гир, говоря: «Проходит, проходит, проходит. Проходит, проходит, все проходит. Наступает просветление». Это момент, когда мы очищаемся, чтобы могло начаться обновление. В моем случае нужно было полностью почувствовать, как все идет, идет, идет, а потом проходит – и наступает свет.

Наши родители уйдут из жизни, и вряд ли это произойдет, когда мы будем готовы и ничем не заняты. Я была занята, это правда, но знаете что? Очень жаль! В какой-то момент мы лишимся своих друзей. Иногда это ужасно, особенно когда они уходят друг за другом. В Голливуде есть легенда, что умирают по трое. Когда умирает один человек, его смерть парализует, все замирают в ожидании. Я за год лишилась трех женщин из своего окружения. Учитывая травму, через которую мы, женщины-воительницы, прошли, сражаясь с раком, я чувствую себя солдатом, потерявшим сослуживцев. Это просто невозможно объяснить. Это было ужасно, это глубоко ранило и при этом навеки связало нас.

Первой для меня стала Мардж. Мы с Мардж впервые встретились в кругах голливудской элиты – я ее тогда совсем не знала. Сьюзи и Харольд Беккер[228] закатили нам вечеринку в честь фильма «Казино» – все надеялись, что он возьмет «Оскар». Все было шикарно, воздух бурлил от восторга. В дальнем конце зала образовался этакий кружок крутышей, и Мардж как раз была там. У нее было хорошее чувство юмора, и, как я слышала, она была главным сценаристом «Сайнфелд»[229]. Мы все подкалывали друг друга, и я спросила, мол, «эй, а голова-то почему лысая?» «Рак», – тут же ответила она. На мгновение воцарилась тишина. Мы, не отводя глаз, смотрели друг на друга. Остальные будто растворились вокруг, а мы начали хохотать как ненормальные.

Я сказала: «Ого, вот это было очень интересно. Теперь я хочу написать сценарий для фильма, где я буду играть Смерть, которая хочет уволиться, потому что никому не нравится, а ты, должно быть, постоянно думаешь о смерти… может, вместе напишем?» И все, с того момента мы были неразлучны.

Кто-то, возможно, решит, что мы написали отличный сценарий, но этого так и не произошло. Она по-прежнему умирала, и я стала ухаживать за ней. Еще одной нашей подругой была Кэтлин Арчер, соседка Мардж. Она как-то заметила, что Мардж перестала гулять с собакой, и спросила, в чем дело. Так на какое-то время мы стали командой и лучшими друзьями. Это было хорошее и ценное время.

Нам досталось несколько чудесных деньков. Худшие из них были еще и самыми веселыми. Не знаю, как нам с Кэтлин это удавалось. Очень помогла моя мама. Она в свое время потеряла близкую подругу, Элси. Элси тоже умерла от рака в ту пору, когда слово на букву «р» не произносили вслух, и больше таких подруг у мамы не было. Она понимала, каково это.

Нам досталось несколько чудесных деньков. Худшие из них были еще и самыми веселыми.

В день объявления номинантов на «Оскар» мама испекла пироги с лимонным безе, потому что Мардж попросила. Мардж уже не могла есть, но ей хотелось взглянуть на них, понюхать. Мы принесли пироги, и я забралась к Мардж на кровать, мы включили телевизор. Внезапно на экране заговорили об «Оскарах», и я поняла, что должна быть там. Меня номинировали.