Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 18)

И лишь после того как эту роль предложили еще двенадцати актрисам, которые отказались, Майкл согласился пройти пробы со мной.

Видео этих проб есть в интернете. Можете посмотреть, если хотите.

Теперь мы с Майклом друзья. Он многому меня научил. Он всегда занимал крайне важную позицию в движении за права человека, и я им восхищаюсь. Он не боится играть злодеев, он говорит: «Это же лучшая роль, можно делать все что захочешь», а потом смеется своим волшебным смехом, и ты понимаешь, что он очень четко осознает, где пролегает та самая грань.

Некоторое время назад я снималась в одном фильме в Италии. Режиссер подошел ко мне и велел кое-что сделать, на что я сказала: «Женщины больше так себя не ведут».

«Почему?» – спросил он, и я ответила: «Мы себя уважаем».

Единственное, что он ответил: «В следующий раз найди себе мать, которая будет тебя любить».

Я даже не удивилась. В ту пору я была убеждена, что моя мать меня не любит. Да и как она могла? Бога ради, разве кто-то о ней заботился? Разве кто-то научил ее, какой должна быть родительская любовь? Тем не менее я уже стала женщиной, взрослой женщиной. Женщиной, которая преодолела немало трудностей и благодаря этому узнала, что жизнь сделала с ее матерью. А он? Он был мужчиной из того самого поколения, которое причиняло женщинам боль. Как и Майкл, я знала, где грань, и он ее перешел.

В тот день я прекратила работать. О, я осталась на съемках, закончила картину. Но я удостоверилась, что сделала все, чтобы превратить этот фильм в катастрофу. Почему? Потому что меня нельзя унижать. И никто ни при каких обстоятельствах не должен и не имеет права даже подумать о том, чтобы унизить мою мать.

Режиссер подошел ко мне и велел кое-что сделать, на что я сказала: «Женщины больше так себя не ведут». «Почему?» – спросил он, и я ответила: «Мы себя уважаем».

Не то чтобы этот вопрос не поднимался раньше – в нашей вселенной ничто не ново. Сами посудите. Когда мы сняли «Основной инстинкт», меня позвали на просмотр. Смотреть его мне предстояло не только с режиссером, как вы могли бы подумать, учитывая ситуацию, которая, скажем так, всех нас в свое время ошеломила, а в комнате, битком забитой агентами и юристами, большинство из которых не имели к проекту никакого отношения. Так я впервые увидела на экране свою вагину – и это после того, как мне сказали: «Нам ничего не видно – просто надо, чтобы ты сняла трусики, потому что белый цвет отражает свет, так что мы все знаем, что на тебе есть белье». Да, есть разные мнения по этому поводу, но, поскольку пресловутая вагина принадлежит мне, позвольте кое-что вам сказать: все остальные мнения – чушь собачья.

И вот в чем проблема. Все это уже не имело значения. Там была я и мои части тела. Мне надо было принять решение. Я пошла в проекторную, влепила Полу пощечину, села в машину и позвонила своему адвокату Марти Сингеру. Марти сказал, что выпустить фильм в таком виде они не имеют права. Я имею право запретить им это через суд. Во-первых, в то время такой фильм получил бы рейтинг Х[115]. Помните: на дворе стоял 1992 год, не то что теперь, когда Netflix вовсю показывает эрегированные пенисы. Кроме того, как сказал Марти, по правилам Гильдии киноактеров, моего профсоюза, вот так снимать то, что находится у меня под юбкой, было незаконно. «Пронесло», – подумала я.

По крайней мере, такой была моя первая мысль. Потом я еще немного подумала. Что, если бы я была режиссером? Что, если бы я снимала этот план? Что, если я сняла его специально? Или случайно? Что, если он просто будет существовать? У меня было много пищи для размышлений. Я знала, в каком фильме снялась. Ради всего святого, я сражалась за эту часть, и все это время единственным, кто меня поддерживал, был режиссер. Надо было найти какой-то способ взглянуть на ситуацию объективно.

Я так долго шла к этому проекту, что в полной мере изучила свою героиню и опасность, сопряженную с этой ролью. Когда я приступила к работе, я была готова играть Кэтрин Трэмелл. А теперь мне снова бросили вызов.

Можно сказать, что эта роль была для меня максимальным погружением в изучение собственной темной стороны. Это пугало. За время производства картины я трижды ходила во сне, дважды просыпалась полностью одетой в своей машине в гараже. Меня мучали омерзительные кошмары.

Во время съемок открывающей сцены с нанесением колотых ударов в какой-то момент раздался крик «снято!», а актер не отреагировал. Он просто лежал на земле без сознания. Я начала паниковать, решила, что нож для колки льда с выдвижным острием не сложился обратно и я действительно убила его. Мне стало дурно от ярости этой сцены вкупе с криками режиссера «бей его, бей сильнее!» и «больше крови, больше крови!», пока лежащий под кроватью парень активно накачивал искусственную кровь и стрелял ею через накладную грудь моего партнера. Меня тошнило. Я встала, уверенная, что сейчас потеряю сознание.

Судя по всему, я столько раз ударила актера в грудь, что он отключился. Я была в ужасе и при этом голая, вся в искусственной крови. А теперь еще и это. Казалось, в этом фильме я подошла к самому краю.

После съемок я рассказала Полу, какие варианты предложил Марти. Разумеется, он категорически отрицал, что я могу сделать хоть какой-то выбор. Я была всего лишь актрисой, всего лишь женщиной, какой тут выбор?

Но выбор у меня был. Так что я подумала и решила оставить сцену в фильме. Почему? Потому что она была правильной для фильма и для героини и потому что, в конце концов, я в ней снялась.

Кстати, вы, наверное, не помните, но на афише рядом с именем Майкла Дугласа не было моего имени.

Можно сказать, что эта роль была для меня максимальным погружением в изучение собственной темной стороны. Это пугало.

Моя семья в тот момент переживала смерть Дяди Бинера, и на премьере никого из моих не было, так что со мной пошла Фэй Данауэй[116]. Она знала, что делать. Вокруг фильма было столько безумной шумихи, что премьерный показ организовали на киностудии, а не в большом кинотеатре – было просто невозможно контролировать толпу. Мы были в огромном зале. Когда фильм закончился, наступила абсолютная тишина. Фэй схватила меня за руку и прошептала: «Не двигайся», и я не двинулась. Не двинулся и Майкл, сидящий в кресле передо мной. Он посмотрел налево и направо, на продюсеров и на Пола. Наконец, казалось, целую вечность спустя, толпа начала визжать и аплодировать. «Что теперь?» – спросила я Фэй, и она ответила: «А теперь ты большая звезда, и они все могут поцеловать тебя в задницу».

«Основной инстинкт» стал моим восемнадцатым фильмом. Долгие годы я билась, играя в паршивых кинолентах и средненьких телепроектах в те дни, когда телевидение вовсе не правило миром. Мне было тридцать два, когда я получила эту работу. Я сказала своему агенту, что, если он сможет протолкнуть меня за дверь, роль я получу. Я знала, что это последний шанс – я становилась слишком старой для бизнеса, в который еще толком не попала. Мне нужен был прорыв.

Только когда мы повезли фильм в Канны, Майкл выяснил, что я уже снималась во всех этих дрянных фильмах. Он встал и сказал прекрасный тост в мою честь. Потрясающий момент. На мне был пляжный сарафан вместо вечернего платья – в тот день какие-то люди вломились в мой номер и украли вещи Шэрон Стоун. Я была звездой без денег на новую одежду. Добро пожаловать в Голливуд, милочка. Я поднялась наверх в этом отеле-ресторане и долго просидела над унитазом – меня сотрясали рвотные спазмы. Мой друг Шеп набрал мне холодную ванну, заставил опустить туда ступни, рассказал о новых правилах моей жизни, о том, что значит быть знаменитой, и дал мне «Валиум»[117].

Невидимка

Когда я получила роль в «Основном инстинкте», мне велели прийти на встречу с Полом Верховеном и еще несколькими людьми из компании, которая будет заниматься производством фильма. Я нервничала, трепетала от восторга и едва слышала, что мне говорят.

С Полом мы встретились в офисе компании в Голливуде, поздоровались со всеми, кто попался нам по пути, заполнили кое-какие бумаги и отправились на встречу с линейным продюсером – пожилым и каким-то скользким типом, сидевшим в захламленном кабинете. Он закрыл дверь, сел и сказал: «Ты была не первым нашим вариантом, Карен. Нет, ты даже не вторая и не третья кандидатура на эту роль. Ты только тринадцатая из тех, кого мы рассматривали для участия в фильме».

Он постоянно звал меня Карен – все то время, что мы снимали фильм, и на этапе постпродакшена тоже.

Я ушла с той встречи в полном раздрае и была настолько расстроена, что села в машину, врубила рэп на полную громкость, дала задний ход и въехала в фуру, припаркованную в трех футах за мной.

На церемонии вручения премии «Оскар», куда я впервые попала только после съемок в этом фильме, на губернаторском балу (он традиционно проводится сразу после вручения статуэток) я села рядом с этим самым линейным продюсером. Он больше не называл меня Карен.

Мне пришлось найти определенный защитный механизм, чтобы сыграть эту роль, поскольку она вызвала большую неприязнь ко мне и одновременно – к фильму. Научившись будто бы исчезать внутри себя, я стала точно так же исчезать в этой героине, а она была крепкой и лощеной, как ее неизменный шелковый шарф.