Шэрон Болтон – Жертвоприношение (страница 16)
Тронал? Странно, это название было мне совершенно незнакомо. Все остальные острова я хорошо знала. Там были медицинские центры, постоянно проживающие акушерки и предродовые клиники, которые курировала ваша покорная слуга. Но на Тронале я не только никогда не бывала, я о нем даже не слышала. И это при том, что каждый год там рождалось несколько детей. Я подсчитала. В моем списке Тронал встречался четырежды. А это означало от шести до восьми родов ежегодно – больше, чем на многих других небольших островах. Отметив про себя, что необходимо как можно скорее побольше узнать об этом Тронале, я вернулась к своему списку.
В нем указывались имя и возраст матери; дата, время и место родов; пол и вес младенца, а также его состояние (то есть живорожденный или мертворожденный). Но там было и кое-что еще. Рядом с именем одной роженицы стояла аббревиатура KT. Я попыталась сообразить, что бы это могло значить, но ни для одного из терминов, употребляющихся в акушерстве, подобное сокращение не подходило. Я еще раз просмотрела список. Загадочное обозначение встречалось в нем еще дважды – в записях о ребенке, рожденном в мае на острове Йелл, и ребенке, родившемся в домашних условиях здесь, в Лервике, в июле месяце.
Я посмотрела на часы. Пора. Я начала собирать вещи, когда раздался стук в дверь. Я крикнула: «Войдите!» – дверь открылась, и на пороге возникла сержант Таллок в идеально сидящем брючном костюме синевато-серого цвета из гладкой блестящей ткани. Естественно, безупречно отутюженном, без единой складочки.
– Доброе утро, – сказала она.
И снова, как и в прошлый раз, в присутствии этой изящной женщины я почувствовала себя неряшливой и плохо одетой. Мне казалось, что на ее фоне я выгляжу как ломовая лошадь рядом с арабским скакуном.
– У вас найдется минутка? – спросила Дана Таллок, по-прежнему стоя на пороге.
– У меня палатный обход, – ответила я. – Правда, десятиминутное опоздание не только допускается, но и поощряется.
Сержант Таллок удивленно приподняла брови. Меня начинала безумно раздражать эта ее манера.
– Это записано в нашем контракте, – продолжала я. – Небольшим опозданием мы подчеркиваем свою значимость и большую занятость. На пациентов это производит должное впечатление, и они становятся не такими требовательными.
Таллок даже не улыбнулась. Тогда я сказала:
– Слышала, что сегодня ваши люди наконец уберутся с моего луга.
– Да, я тоже это слышала, – ответила она, подошла к моему столу и взяла распечатки. Но я решительно шагнула вперед, намереваясь отобрать их, даже если это будет выглядеть ребячеством.
– Мне нужен этот список, – сказала Таллок.
Я протянула руку.
– Прошу вас вернуть мои бумаги. Это конфиденциальная информация, касающаяся пациентов нашей больницы, которая не подлежит разглашению.
Таллок посмотрела на меня, положила распечатки на стол, демонстративно завела руки за спину, но при этом спокойно продолжала просматривать список. Увидев, что я собираюсь вообще убрать бумаги, она протянула руку, останавливая меня.
– Судя по тому, что мне удалось прочитать, эта информация не является конфиденциальной. Я могу достать ее и в другом месте. Например, в архиве. Просто будет значительно проще и быстрее, если ее предоставите мне вы. Я подумала, что вы захотите помочь.
Конечно, она была права. Если отбросить личные симпатии и антипатии, мы с ней были по одну сторону баррикад. Тем не менее я все-таки собрала распечатки, и мы некоторое время стояли, глядя друг на друга. Она была на полных десять сантиметров ниже меня, но мне почему-то казалось, что вряд ли мой рост производит на нее устрашающее впечатление.
– Сколько? – спросила она.
– Сто сорок.
– И все сто сорок – здоровые женщины европейской расы в возрасте от двадцати до тридцати лет?
– Почти все.
– Ну что ж, не так и много. У нас хорошо отработана методика подобных проверок. На это нужно пару дней, не больше. Хотя, если вы не отдадите мне список сейчас, на получение распоряжения суда может уйти еще некоторое время.
– Просто я должна сама проверить, прежде чем…
– Тора, – перебила она, впервые называя меня по имени, – я уже десять лет служу в полиции. Причем большую часть из них – в бедных районах. Но даже это не могло подготовить меня к тому, что я увидела вчера вечером на столе в морге. И сейчас я хочу вернуться в свой офис. Члены моей команды сразу же начнут обзванивать всех этих женщин, чтобы убедиться, что они, живые и здоровые, благополучно нянчатся со своими двухлетними детьми. И я хочу, чтобы они приступили к делу как можно скорее.
Я протянула ей список. Когда сержант Таллок брала его у меня, выражение ее холодного, высокомерного лица немного смягчилось.
– Можете сразу исключить женщин, которым делали кесарево сечение, – сказала я, удивляясь тому, что не подумала об этом раньше. – У нашей жертвы не было шрама.
– Что-то еще?
Я покачала головой.
– Пока больше ничего. Бригада патологоанатомов из Инвернесса уже закончила работу?
Она промолчала, и я выразительно посмотрела на распечатки в ее руке.
– Да, – сказала Таллок. – Мы также консультировались с экспертами по поводу воздействия торфа на органические материалы типа льна. Доктор Ренни попал в точку, когда определил время смерти как весну-лето две тысячи пятого года. Поэтому ваш список очень важен.
Еще раз поблагодарив меня, Дана Таллок направилась к выходу. Уже у дверей она обернулась и спросила:
– Можно, я вечером заеду к вам домой? Мне бы хотелось взглянуть на руны.
Подавив улыбку, я кивнула, сказала, что буду дома около шести, и мы попрощались. Перед тем как отправиться на обход, мне нужно было еще выключить компьютер. Именно тогда я и обнаружила электронное письмо от Кенна Гиффорда:
Другими словами, заткнитесь и не чирикайте…
Я быстро закончила палатный обход, взяла пальто, заглянула в кафетерий, чтобы купить бутерброд, и направилась к лифтам. Внезапно я почувствовала, что за мной кто-то идет, и, обернувшись, увидела Кенна Гиффорда. Он только молча кивнул. Подошел лифт, мы зашли внутрь, двери закрылись, но он по-прежнему не произнес ни слова.
Я давно заметила, что существует особый разряд людей, которые умеют хранить молчание в любой компании, не испытывая при этом ни малейшего чувства неловкости. Гиф-форд был одним из них. Пока лифт ехал вниз, он даже ни разу не взглянул в мою сторону. Он просто молча стоял, уставившись перед собой невидящим взглядом, погруженный в размышления. Это был большой больничный лифт, рассчитанный на перевозку каталок, но кроме нас двоих в нем никого не было. Я всегда начинаю нервничать, если оказываюсь с кем-то наедине в замкнутом пространстве, и испытываю непреодолимую потребность заговорить с этим человеком, даже если совсем его не знаю. Когда рядом со мной хотя бы двое, подобного не происходит – эти двое могут говорить между собой, а я буду молчать. Но с кем-то наедине я обязательно должна хоть что-то сказать. Видимо, потому я и решила признаться в содеянном именно во время этой совместной поездки в лифте.
– Сегодня утром я сообщила сержанту Таллок кое-какую информацию. Это было до того, как я получила твое сообщение.
Он даже не обернулся.
– Я знаю. Надеюсь, что это не повторится. У тебя часто бывают головные боли?
О боже! Кажется, он снова сел на своего любимого конька.
– Иногда, – призналась я и продолжила: – Это был список. Список женщин, которые рожали здесь, на островах, весной-летом две тысячи пятого года. Она сказала, что эту информацию в любом случае можно найти в архивах.
Не успела я закончить последнюю фразу, как тотчас об этом пожалела. Могло сложиться впечатление, что я оправдываюсь. Гиффорд обернулся и посмотрел на меня:
– Так ты поэтому передала ей список?
Господи, какого же все-таки цвета его глаза? Бронзового?
– Нет. Я передала ей список, потому что хотела помочь.
Он придвинулся ближе ко мне.
– Я так и думал. Ты помнишь, о чем мы говорили вчера вечером?
Я разозлилась. В конце концов, он был моим начальником, а не отцом.
– Ну, мы говорили об «Айвенго», о яхтах…
Двери лифта открылись.
– …о похищении детей на Оркнейских островах, о том, как сложно мыть грудь, – продолжала я гораздо громче, чем это было необходимо. Два врача, которые как раз собирались зайти в лифт, с любопытством посмотрели сначала на меня, потом на Гиффорда.
Я тоже рискнула взглянуть на своего босса. Он улыбался.
– Я заметил, что ты почему-то очень скованно себя чувствуешь в операционной, – сказал он. – Ты не пыталась заниматься йогой? Или тайцзи?
Я хотела было сказать, что чувствовала бы себя гораздо менее скованно, если бы он не дышал мне в ухо, но передумала. Тем более что это было не совсем так. Он прав. В операционной я действительно чувствовала себя несколько скованно, но услышать об этом от кого бы то ни было, даже от своего начальника, все равно обидно. Кроме того, у меня было такое чувство, что он надо мной издевается.
– Почему вы с моим мужем не любите друг друга?
Гиффорд продолжал улыбаться: