Шэри Дж. Райан – Голос сердца (ЛП) (страница 19)

— Вы знаете, я действительно думаю, что я вас откуда-то знаю, — снова повторяет отец.

Ари оборачивается, поднимая свою сумочку из-под скамейки.

— Я не думаю, что это возможно, — говорит она, выглядя так, будто собирается сбежать… снова. — Я только недавно переехала сюда из Сан-Диего, несколько месяцев назад.

Сан-Диего? Кто бы мог покинуть Сан-Диего, чтобы проделать весь путь через Соединенные Штаты в Коннектикут... ради работы в цветочном магазине?

— Ари, как называется твой цветочный магазин? — спрашиваю я, касаясь ее руки прежде, чем она окажется вне досягаемости.

Она слегка качает головой и выскальзывает из моего легкого захвата.

— Папа, Шарлотта ужааааааааасно расстроилась из-за того, что ты бросил ее, — Олив говорит достаточно громко для того, чтобы Ари повернулась посмотреть на меня еще раз. — Она сказала, что все это большое недоразумение. И большая-большая-большая-пребольшая ошибка.

— Олив, тссс, — говорит ей папа. Теперь ее нижняя губка опустилась, и Олив демонстративно надулась. — О, хватит дуть губы. Мне нужно поговорить с твоим отцом минутку. — Прости, — начинает папа. — Я не хотел спугнуть твою подругу.

— Она не моя подруга, — отвечаю я холодно. Но мне бы хотелось, чтобы она была моей подругой. О чем я думаю? Что несу? Я не встречался ни с кем после Элли, потому что считал это неправильным. Теперь сижу здесь запутанный с натянутыми нервами из-за всего дерьма, которое связано напрямую с Шарлоттой. Я чувствую на самом деле боль из-за того, что она сделала с ЭйДжеем, а теперь это... совершенно незнакомая женщина завладела всем моим вниманием менее чем за тридцать минут. Это не я.

— Что происходит с тобой, Хант? — спрашивает папа. Поставив Олив на ноги, он поворачивается к ней, говоря: — Иди, найди мне десять маленьких камушков у той скамейки. Десять.

Папа распрямляет каждый палец, чтобы Олив могла посчитать.

— Я знаю, сколько это десять, старенький дедушка, — Олив перескакивает через скамейку и начинает поиски, отсчитывая каждый камень медленно, по одному за раз.

— Хантер, — начинает он снова. — Поговори со мной, сынок.

— Я не знаю, папа.

Я не знаю. Я не знаю, что думать или чувствовать. Я не знаю, что правильно, а что нет.

— Ты боишься, что тебе снова причинят боль, — говорит папа. Его обличение отчасти верно, но я больше озабочен тем, что подумала бы Элли, если бы могла видеть все, что я делаю.

Были в нашей совместной жизни моменты, когда в ее глазах появлялся этот обеспокоенный взгляд, взгляд полный миллиона мыслей. Мне иногда требовался целый день, чтобы добраться до сути. Она не хотела говорить вслух о своих заботах, вместо этого она предпочитала записывать их. Много раз я задавался вопросом, если бы я сделал что-то, что ее расстроило бы, или если бы я просто полностью все испортил или что-то забыл, и мне пришлось бы вытягивать это из нее, был ли у меня шанс выяснить, что все-таки я сделал неправильно. Это было единственным в ней, что действительно иногда сводило меня с ума. Я посредник. Мне нравится исправлять проблемы, особенно те, причиной возникновения которых являюсь я. Единственное, что я, кажется, не могу, так это исправить самого себя.

— И да, и нет, — говорю я ему. — Как ты думаешь, она видит меня сейчас? Думаешь, она знает, как я живу, какие решения принимаю, какие чувства бурлят внутри меня? Думаешь, она может чувствовать все это?

— Ты знаешь, я не верю в подобные вещи, — говорит папа, опираясь на дерево. — Я считаю, что когда человек уходит, он переходит на следующий уровень своего существования, и я не думаю, что он находится здесь, на земле. Она ушла, сын, и это нормально — двигаться дальше. Нет ничего плохого в том, чтобы быть счастливым, — папа наклоняется, чтобы поднять покрытую грязью монетку. Подняв ее вверх, чтобы рассмотреть под косыми лучами солнца, пробивающимися сквозь крону деревьев, он говорит: — О, ты посмотришь на это? — его внимание быстро переключается на пенни, которое он поднес ближе и крутит из стороны в сторону. — Да это не просто счастливая монета, это дважды удачливый пенни 1955 года, прошлый век. Эта вещь стоит денег.

Папа еще тот нумизмат. Нет, это не просто увлечение, это одержимость. Я провел большую часть своей юности с металлоискателем в руках, прочесывая пляжи в поисках монет. Мир мог остановиться вокруг нас, но если он видел медь, ничто не имело значения.

— Папа, — зову я, пытаясь вернуть к себе его внимание.

Он засовывает пенни в передний карман и фокусирует свой взгляд снова на мне.

— Прости. Что я говорил? — на секунду он задумывается. — О, вспомнил. Если, не дай Бог, ты был бы первый, кому суждено было умереть, но у тебя была бы возможность сказать Элли одну последнюю вещь, кроме «Я тебя люблю», что бы это было? — я хотел бы, чтобы она была счастливой и жила полной жизнью, которой мы бы оба гордились. — Ты хотел бы, чтобы она была счастлива, не так ли?

Осознание этого обескураживает меня. Я обещал ей, что буду жить за нас обоих. Я нарушил это обещание каждым из возможных способов. Я заботился об Олив, я старался быть хорошим отцом, но когда эта маленькая девочка не смотрит на меня, я чувствую жалость к себе и знаю, что именно так и выгляжу со стороны.

— Да, я хотел бы, чтобы она была счастлива, — просто отвечаю я.

— Именно этого хотела бы она для тебя тоже. Я уверен в этом, она хотела, чтобы ты был счастлив, — говорит папа.

— Ты уверен? Ну, насчет того, что ты сказал?

— Помнишь ту автомобильную аварию, в которую вы попали? — спрашивает отец.

— Я нашла десять штук, дедуля! Десять! — кричит Олив и бежит к нам с двумя горстями камней.

— Хорошо, теперь найди десять маленьких палочек зеленых в середине, — Олив смотрит на него сначала озадаченно, но потом бежит к зеленой лужайке, падая на руки и колени.

— Да, я помню эту аварию.

Еще бы. Мы оба чуть не погибли в тот день. Какой-то пьяный мудак на фуре задел нас на шоссе, столкнув нашу машину в кювет. Мне сказали, что наша машина перевернулась четыре раза, пока не врезалась в дерево. Нас обоих с места аварии вертолетом доставили в центральный госпиталь Массачусетса.

— Она пришла в себя раньше тебя, ты же знаешь это? — продолжает отец

— Да, я знаю, — отвечаю я. Может, это и было двенадцать лет назад, но я помню все, словно это было вчера.

— Я помню, как сидел с ней, когда она пришла в себя. Ее родители были в Скоттсдейле или где-то еще, я не знаю. Во всяком случае, твоя мать была с тобой, а я сидел с Элли, чтобы она не была одна, — папа тяжело вздыхает и еще плотнее опирается на дерево. — Одна из медсестер пришла, чтобы сообщить нам, что ты тоже очнулся, и что все будет в порядке, — он наклоняется и кладет руку на плечо, сжимая его, когда на секунду замолкает, уходя мыслями в то время. — Я плакал, как чертов ребенок, сын. Ты знаешь это? — он смущенно улыбается. — Во всяком случае, через несколько минут пришел доктор, чтобы сказать Элли, что одно из ребер немного прокололо легкое, и ее срочно нужно прооперировать. Она была так напугана, когда они увозили ее, — папа ненадолго закрывает глаза, тихо посмеиваясь. — Они сказали ей, что все пройдет отлично, но она не хотела верить им, и прямо перед тем, как ее уже собирались увезти в операционную, она схватила меня за руку, посмотрела мне в глаза и сказала: «Если что-нибудь случится со мной, я хочу, чтобы вы сказали Хантеру, что он должен жить счастливой жизнью. Скажите ему, чтобы он не беспокоился обо мне. Скажите ему, что я хочу, чтобы он жил своей жизнью без сожалений и всегда улыбался той улыбкой, которую я так люблю». Естественно, я сказал ей не беспокоиться ни о чем, но ее слова меня сильно поразили… — прежде чем продолжить, отец пару раз коротко вздыхает. — Во всяком случае, ее родители, наконец, приехали в больницу, пока она была в операционной, и попросили меня уйти, поэтому я не был там после окончания операции, чтобы сказать ей: «Я же тебе говорил!». В противном случае, я бы передал тебе.

— Почему ты не сказал мне ничего об этом раньше?

— Потому что она очнулась после операции, она выжила, как и ты, и продолжила жить счастливой жизнью, — он отталкивается от дерева, оглядываясь вокруг, чтобы посмотреть, чем занята Оливия. Она трет палочки друг от друга, ища зеленую сердцевину, и, кажется, уже закопалась в этих веточках. — Честно говоря, я никогда не вспоминал об этом снова, только сейчас, когда ты спросил меня, что она думает о твоей жизни. Я просто вспомнил, как она говорила все это.

— Как ты думаешь, тот несчастный случай повлиял на развитие аневризмы у Элли? — не знаю, почему никогда не задумывался об этом раньше, но я должен был задаться вопросом, возможно ли, что это было причиной?

— Думаю, что это возможно, — говорит папа. — Вы оба получили серьезные травмы головы в аварии. Хотя я не видел результаты КТ Элли. Она получила результаты после того, как пришли ее родители, поэтому я не знаю, что они показали.

— Она сказала бы мне, правда? — конечно, она не могла бы скрыть что-то подобное от меня. Она не могла. Мы рассказывали друг другу все, когда она не злилась на меня, конечно.

— Я думаю да, — говорит папа. — Ты когда-нибудь спрашивал ее родителей об этом?

— Нет, мне никогда не приходило в голову, что последствия той аварии могли выплыть наружу семь лет спустя.