Шэри Дж. Райан – Голос сердца (ЛП) (страница 16)
— Было бы хорошо, — говорю я ей.
— Вы двое, — она прочищает горло. Я смотрю на нее, чувствуя, как жар приливает к щекам. Мама и я никогда не говорили об отношениях или вопросах относительно женщин. Элли выросла в нашей жизни, и все встало на свои места в нужное время, поэтому в таком «разговоре» никогда не было необходимости. Глядя теперь на ее приподнятые брови, я хочу попросить не спрашивать меня ни о чем.
Вместо этого я говорю:
— А что мы?
Она хлопает рукой по моей спине:
— О, Хантер, ты знаешь, что я имею в виду.
— Мы друзья, — я напоминаю ей это в пятнадцатый раз за прошедший месяц. Мы друзья — друзья, которые смотрят друг на друга совсем не по-дружески. Друзья, которые обнимаются гораздо чаще, чем друзья должны обниматься, когда прощаются поздно ночью после вечернего просмотра телевизора, лежа на диване. Друзья, которые не осмеливаются сделать шаг вперед, так как боятся потерять единственного друга. Я запал на своего друга... и не знаю, что мне с этим делать.
— Хантер, я знаю, что ты думаешь по поводу того, что я сую свой нос в твою личную жизнь. И я действительно пыталась воздержаться от этого изо всех сил за последние пару лет, — это верно, вместо этого она подсела на уши ЭйДжею, зная, что он не сможет держать эти гребаные идеи при себе. Она даже пыталась добраться и до Олив. Они оба сдали маму, но она не знает об этом. — Я просто думаю, что эта женщина хорошая, и к тому же у нее есть маленькая девочка, почти как Олив.
— Ты никогда не встречалась с ней, — напоминаю я маме.
— Но я бы с удовольствием.
— Тогда иди и пригласи ее, — смеюсь я. — Это определенно осчастливит Оливию.
— Ты меня звал? — спрашивает Олив, появляясь на кухне с четырьмя хвостиками по центру головы ото лба до затылка, формируя идеальный ирокез.
— Серьезно, Алекса? — кричу я.
— Всегда пожалуйста! — кричит в ответ она. Мама закатывает глаза, думая об Алексе то же самое, что и я.
— Я скоро вернусь. Пойду, передам твое приглашение Шарлотте, — говорит мама.
Как правило, я был бы обеспокоен тем, чтобы отправить маму через улицу, дабы поговорить с кем-либо из моих друзей, но я предупредил Шарлотту о ней. Надеюсь, не будет никаких сюрпризов.
Я заканчиваю готовить вафли и беру бумажные тарелки и салфетки, когда слышу смех мамы и Шарлотты, входящих в дом.
— Лана, я слышала, что вы с Олив лучшие друзья. Правда? — спрашивает мама.
— Самые-самые лучшие друзья во всем мире, — говорит Лана.
— Ну, она заняла тебе место за столом в столовой. Почему бы тебе не пойти к ней, пока я поболтаю с твоей мамой? — не услышав ответа Ланы, я вижу, как она летит через гостиную, а затем слышу визг Олив. Невероятно, сколько шума могут создать две маленькие девочки.
Одну за другой я заношу наполненные тарелки в столовую. Шарлотта быстро находит меня на кухне, чтобы помочь с тарелками.
— Я рад, что ты пришла, — говорю я ей.
— Как я могла сказать «нет» твоей маме? — говорит она тихо с кривой ухмылкой.
— Не знаю. Я полагал, что так же, как сказала «нет» мне, — игриво толкаю ее в плечо, когда она проносится мимо меня с кувшином апельсинового сока и двумя кружками кофе.
Я мою сковороду, когда возвращается Шарлотта. Она обнимает меня со спины и прижимается щекой к моему плечу. Это чувствуется так хорошо.
— Твоя семья — это действительно здорово. Мои родители всегда путешествуют, поэтому я не чувствовала такого гостеприимства уже очень давно, — говорит она.
Все, что я узнал о Шарлотте за несколько прошедших месяцев, было процессом медленного разрушения барьера, который она очень старалась удержать на месте. Несмотря на то, что Шарлотта обычно болтает без фильтра, ее прошлое — совсем другая история, та, которая, кажется, похоронена в месте, о котором знает только она. Думаю, что в этом мы с ней похожи.
— Надеюсь, я не помешала, — говорит мама, входя с пустым кувшином из-под апельсинового сока. Выражение лица у нее почти зловещее, как будто она планирует мое будущее с Шарлоттой прямо в эту самую секунду. Я уверен, что у нее на уме только хорошее, но не знаю, как донести до нее, что будущее — это вряд ли определение того, что происходит сегодня, и я отказываюсь рассматривать или даже думать об этом. Если я не буду думать о завтрашнем дне, то не окажусь в конечном итоге с разбитым сердцем в другом пустом мире, который будет полон только «вчера».
— Неа, мы уже выходили, чтобы присоединиться к вам, — говорю я ей, отстраняясь от Шарлотты и забирая кувшин из рук мамы. — Идите, я наполню кувшин и приду к вам.
Мама любезно приобнимает Шарлотту за плечо и уводит ее обратно в столовую.
Когда я слышу оживленную болтовню, момент удовлетворения наполняет меня изнутри, неся с собой чувство чего-то правильного, незнакомого и чего-то такого, что, я думаю, мне отчасти нравится. Тепло разливается у меня в груди, и я взволнован от того, что все это ощущаю. С той секунды, как Шарлотта сегодня вошла в дом, я не думал об Элли или о том факте, что воскресный утренний бранч был традицией для нашей семьи в течение многих лет, пока не пришла она.
Обеды с родителями Элли теперь стали принудительными, они планируют их так, чтобы увидеть Олив один раз в месяц. Эти люди смотрят на меня, как на убийцу их дочери — ведь это я посадил то разрушительное семя в ее матку, которое забрало все, что они любили. Иногда они смотрят на Олив точно также, и я очень хочу нагрубить и заставить их чувствовать себя хоть на секунду так же, как они заставляют чувствовать меня. Хотя, как бы я не ненавидел жить с мыслью о потере моей жены, наверняка я не знаю, каково это — потерять дочь. И я не буду судить их за это поведение по отношению ко мне, но не понимаю, как они могут так относиться к Олив, их внучке и единственной частичке, которую оставила после себя Элли.
— Хантер, — зовет меня мама. — Еда остывает.
Я кладу тряпку и вытираю руки о штаны. То, что я вижу в столовой, можно назвать счастьем. Тем не менее, я быстро сталкиваюсь с реальностью — я слишком закрытый, чтобы воплотить мечты в жизнь. По мере того, как все лица поочередно поворачиваются в мою сторону, улыбки исчезают, и мое сердце немного сжимается. Я заставляю всех вокруг себя чувствовать то, что чувствую я — мое страдание, мое отвращение к себе и жалость. В полной тишине с невозмутимым лицом я занимаю свое место между Шарлоттой и Олив.
— Я сказал что-то не то? — спрашиваю я, отлично зная, что вообще ничего не говорил. — Вы все улыбались в тот момент, когда я входил.
Мне нужно услышать правду. Я настолько плох? Шарлотта тоже это чувствует? Или Олив?
— Ты не самый счастливый человек, — первой заявляет Алекса. — Иногда трудно быть счастливым возле тебя, я думаю, все мы чувствуем себя виноватыми потому, что ты не можешь быть счастлив рядом с нами.
Мама и папа кивают головами в знак согласия, вероятно, они благодарны Алексе за ее смелость сказать это... то, что они тоже чувствовали, но не решались сказать вслух. Олив, прикрывая рот ладошкой, давится от смеха, к счастью, это доказывает то, что она не понимает, о чем говорит Алекса. И Шарлотта, она смотрит на меня так, как я не хотел бы, чтобы она смотрела. Как будто она только что пришла к выводу, что я что-то пытаюсь скрыть от нее.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться от боли в груди, но странно, воздух только мешает, мне кажется я сейчас задохнусь. Я могу уйти прямо сейчас или закатить сцену, могу игнорировать все, что сказала Алекса или могу сказать ей правду. Приняв решение, которое удивляет даже меня, я заявляю:
— Ты права.
—Я прошу прощения за то, как заставил вас чувствовать себя в течение последних пяти лет.
В группах поддержки, что я посещал, я видел людей, которые исцелялись быстрее, чем другие. Некоторые вдовы начали ходить на свидания всего через несколько месяцев после смерти своих супругов, в то время как другие даже мысли не допускали в своей голове о том, чтобы найти нового партнера. Я был в составе последней группы в течение длительного времени, но для меня туман уже достаточно рассеялся, чтобы я мог видеть немного дальше вперед. И я вижу длинный жизненный путь и не уверен, что хочу остаться в одиночестве, в состоянии постоянного страдания. Опять же, я не уверен, что когда-либо принимал решение быть несчастным. Я просто не был в состоянии выяснить, как им не быть. Иногда я чувствую, что стучу по оконному стеклу, пытаясь привлечь внимание всех, кого люблю, но они не слышат меня. Я знаю, что у нас часто заходит этот разговор, и я действительно желаю, чтобы они не поднимали его сегодня здесь, при Шарлотте.
— Ты знаешь, сколько раз ты говорил это? — спрашивает папа. — Количество раз, принесенных тобой извинений, делает их все менее значащими, сын.
— Моя лучшая подруга потеряла мужа, — предлагает Шарлотта ветвь мира. — Верьте или нет, но Хантер делает гораздо большие успехи, чем она сделала за пять лет после его смерти.
— О, дорогая, мне так жаль, — протягивает мама. — Я не могу себе представить, что, должно быть, она пережила, бедняжка.