Шеннон Морган – Её цветочки (страница 64)
Тень словно заколебалась, затем приняла форму, повторяющую очертания фигуры того Джорджа Туэйта, которого Фрэнсин помнила со времен своих пяти лет. Он стоял перед сестрами, уставившись на них глазами, похожими на бездонные дыры.
Лица Фрэнсин коснулись мерзкие призрачные пальцы; они щупали, будто что-то ища. У нее пресеклось дыхание, и она попыталась отстраниться от его жуткого прикосновения. Призрачные пальцы переместились на лицо Мэдлин, затем опустились на шею – и вдруг с силой сжали ее.
–
Фрэнсин попыталась стащить призрачные руки с горла Мэдлин, но у нее ничего не вышло.
– Мэдлин тут ни при чем! – закричала она. – Тогда она была совсем малышкой!
Из камина вылетела волна теплого воздуха, руки Джорджа разжались, и Мэдлин повалилась на пол. На мгновение Фрэнсин осознала, что в дверь неистово стучат кричащие Констейбл и Киф, хотя их крики приглушает толстая деревянная створка. Затем она закричала:
– Нет, Бри! Что ты делаешь?
Но Бри делала то, что делала всегда. Теплой волной она ринулась в сердце тени Джорджа Туэйта и вступила с ним в бой, чтобы защитить сестер. Теперь по комнате носился водоворот из двух неясных теней, теплой и холодной.
Фрэнсин не раздумывая бросилась в самую его гущу. Она видела вокруг себя неясные лица: сначала лицо Бри – полное решимости и страха, от которого у Фрэнсин защемило сердце, – затем лицо Джорджа, искаженное ненавистью и злобой.
– Перестань, Бри! – крикнула она бушующему вихрю. – Ты больше не можешь сражаться с ним. Ему надо узнать, что случилось с Монти. – Но битва продолжалась, пока она не сделала глубокий вдох и не завопила: – Отец, это не Бри! Это я. Это я виновата в том, что Монтгомери погиб!
Джордж извернулся, отшвырнул Бри, и та, отлетев на другой конец комнаты, врезалась в камин.
Визг маленького призрака потонул в волне ледяного воздуха, который обвился вокруг Фрэнсин, заставив ее попятиться, и одновременно послышался пронзительный горестный вой. Все отцовское горе обернулось вокруг нее, выдавливая воздух из легких. Фрэнсин чувствовала, как из глаз текут слезы, и задыхалась, потому что он душил ее в своих полных ненависти объятиях. Она упала на колени, ее спина выгнулась, а он все давил на нее, причиняя боль.
–
Фрэнсин посмотрела в бездонные глаза отца, когда его лицо нависло над ней.
– Да, – прохрипела она. – Это была я… Я отняла Монтгомери у тебя, у всех нас. Мне так жаль… Жаль нас всех. Жаль всего того, что мы потеряли.
Ненависть на лице отца сменилась растерянностью; его тень начала бледнеть по краям, словно мираж. Его хватка ослабела, и воздух за ним сделался чернее ночи; то была изначальная, первобытная тьма, в которую не могут войти живые, чернота за пределами цвета, ибо там, откуда она, никогда не существовал ни один цвет.
– В этом не было ничьей вины, – прошептала Фрэнсин, и энергия, которую Джордж Туэйт сохранял пятьдесят лет, начала таять, словно ненавистное воспоминание. – Монти погиб, и это был трагический несчастный случай, в этом никто не виноват. Тебе некому мстить.
Его ярость продолжала кипеть еще минуту, затем она стихла, и вот он стоял перед Фрэнсин: сломленная, отрезанная от всего душа, не заслуживающая жалости. Но она все равно жалела его. Только это и осталось у нее – жалость. Затем призрак Джорджа Туэйта слился с тенями и исчез.
Прошло какое-то время, прежде чем Фрэнсин встала на ноги, встала с трудом, но не оперлась на протянутую руку Мэдлин. Сестры не успели обсудить ужас, который они пережили, потому что дверь распахнулась и в гостиную ворвались Констейбл и Киф, принявшиеся ошалело оглядываться по сторонам.
– Вы в порядке? – спросил Констейбл, убедившись, что, кроме них четверых, в комнате никого нет.
– Думаю… думаю, да, – проговорила Мэдлин, касаясь своего горла, на котором уже темнели синяки – следы пальцев. – Фрэнни? – прошептала она, видя, что Фрэнсин не шевелится и не говорит, но не подошла к ней, словно боясь, что от прикосновения что-то внутри сестры разобьется.
– Фрэнсин! – сказал Констейбл, приблизившись к ней. – Что это было? – Он опустил протянутую руку, которую она не взяла. Она не могла вынести его доброту, только не сейчас. Он стоял рядом с Кифом, дрожащим от продолжающегося шока, и смотрел на Фрэнсин с тревогой, когда она вышла из главной гостиной, так и не произнеся ни единого слова.
Фрэнсин с опаской остановилась в вестибюле и прислушалась к дому, к его тихим странноватым звукам, являющимся частью привычного фонового шума. Она напрягла слух – не раздастся ли бормотание или царапанье? Но ничего не было – ни бормотания, пропитанного злобой вредоносных тайн, ни запаха табачного дыма. Вместо этого дом обволакивал Фрэнсин, окутывал ее, как теплое пушистое одеяло в холодную зимнюю ночь.
– Он ушел, – сказала Фрэнсин, осознав, что в дверях гостиной стоит Констейбл и смотрит на нее.
Она повернулась к нему, этому мужчине, который во всем был полной противоположностью ее отцу. Который вошел в ее жизнь морозным вечером несколько недель назад, который не знал ее, но которому она доверяла, как никому и никогда.
Фрэнсин улыбнулась ему, но затем ее улыбка погасла, и она в тревоге оглядела вестибюль.
– В чем дело? – спросил Тодд, увидев, как облегчение на ее лице снова сменилось паникой.
Фрэнсин замотала головой, пытаясь избавиться от ужасного шума в ушах. На нее обрушилось ужасное осознание. Два призрака из прошлого: Джордж Туэйт, от которого она так долго защищала свой дом и свой разум, и Бри, с которой она была неразлучна пятьдесят лет. Если один из них ушел, то…
– Бри! – вскричала она.
И, пробежав мимо Констейбла, через кухню выбежала во двор.
Колодец был всего лишь неясной тенью, и над ним, словно древний хранитель, качался старый дуб, овеваемый ласковым ветерком.
Трепеща от горько-сладкого чувства утраты, Фрэнсин с тоской позвала:
– Бри? Если ты все еще здесь, пожалуйста, покажись.
Сначала она почувствовала легкое прикосновение к своим волосам, затем к плечам, к лицу.
Она увидела мерцание в темноте, и вот уже Бри стояла перед ней, Бри, которой всегда будет семь лет. Ее лицо, такое дорогое для Фрэнсин, лицо, которое теперь она помнила до боли ясно…
– Я знаю, почему ты осталась, – сказала она, и у нее защемило сердце от скорби по той храброй девочке, которой когда-то была Бри. – Ты осталась, чтобы сказать мне, где спрятаны Агнес, Виола и Розина, но я так и не поняла… Прости меня, Бри. За все.
Бри улыбнулась и, подняв бледнеющую руку, коснулась щеки Фрэнсин.
Сестер овеял ветерок, лаская их в эту минуту, в которой сплелись утрата и любовь.
– Мне будет не хватать тебя, – проговорила Фрэнсин.
У них не было времени для чего-то большего. Фрэнсин пронзила боль разлуки, и часть ее души умерла, когда она увидела, как Бри становится все бледнее, бледнее, пока ее образ не распался, словно паутинка на ветру. Танцующий ветерок в последний раз заколыхал корявые ветки дуба, одетые весенней листвой. Они метались и сталкивались под действием веселого вихря, кружащего то тут, то там, пока он не унесся прочь через сад, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний.
Теперь эти воспоминания были ярки и свежи в сознании Фрэнсин, потому что, хотя и потеряв призрак Бри, она обрела память о живой девочке. Фрэнсин вспомнила ужас колодца, но теперь у нее были драгоценные воспоминания о сестрах и о маленьком брате, воспоминания о счастливых временах.
Но одно воспоминание всегда будет ярче всех остальных: Бри, бегущая по саду и вбегающая в лес, всегда более быстрая, всегда более сильная, – и ее смех. Смех, звучащий сквозь десятилетия, заставляя Фрэнсин улыбаться.
Эпилог
Лунный свет золотил каждый листок и каждый росистый лепесток, когда две сестры вышли в полночный сад. Воздух был полон мотыльков, садящихся на цветы, и стрекотания кузнечиков, прячущихся в траве лужайки.
Теперь по вечерам Фрэнсин больше не разбрасывала измельченные защитные травы. Призраки, остающиеся в Туэйт-мэнор и в лесу Лоунхау, не представляли угрозы. Теперь она видела их редко, если не считать Тибблза, который по-прежнему спал на ее кровати каждую ночь. Она начала кое-что узнавать о том, почему они остались на земле. Все началось с мужчины в цилиндре, которого Фрэнсин каждую ночь видела в своей спальне. Только по чистой случайности она выяснила, что это покойный Джеремайя Туэйт, автор «Хроник». Она поняла это, поскольку стоило ей закончить читать скучный том, как он исчез, и больше она его не видела.
По своему обыкновению, в такие лунные ночи сестры выходили из дома и молча шли на кладбище Туэйтов.
Фрэнсин больше не боялась его. Там были ее корни, там покоились все прежние поколения ее семьи. Теперь его просто окутывала печаль. Фрэнсин похоронила останки Агнес, Виолы и Розины рядом с Бри и Монтгомери. Пять могил. Таких маленьких… Столько бессмысленных смертей… Тайна исчезновения сестер была теперь раскрыта. Когда придет весна, тысячи луковиц подснежников, которые Фрэнсин посадила на их могилах, расцветут, знаменуя собой бесхитростную чистоту, созвучную краткости этих пяти жизней.
Могила Джорджа Туэйта больше не говорила о ненависти. Фрэнсин выкопала все посаженные на ней мрачные растения, таящие в себе ужасный посыл, и на их месте посадила белые тюльпаны и фиолетовые гиацинты, символизирующие прощение.