Шеннон Морган – Её цветочки (страница 28)
Глава 11
Устало бредя по дороге, Фрэнсин видела огни Туэйт-мэнор, мерцающие между ветвями деревьев леса Лоунхау, словно светлячки. В саду она остановилась и посмотрела на старое здание, не желая входить внутрь. Казалось, свес его крыши уныло обвис, казалось, что он невыносимо тосковал, когда Фрэнсин здесь не было, и теперь укоряет ее за то, что она вернулась так поздно.
Фрэнсин вошла в дом и сердито нахмурилась, услышав хриплый смех сестры, доносящийся из столовой. Может, незаметно подняться на второй этаж и продолжить чтение «Хроник»? Теперь, разумеется, уже не затем, чтобы выяснить, кто такая Бри, а потому, что она всегда читала ей вслух. Она наконец добралась до интересного раздела, где говорилось о гонениях, которые обрушила на католиков королева Елизавета и от которых пострадала семья Туэйт, и наверняка Бри слушала бы этот рассказ с интересом, поскольку в нем было более чем достаточно насилия и крови.
Смирившись с неизбежным, она повернула было в сторону столовой, но вместо нее оказалась перед дверью главной гостиной, хотя не помнила, как прошла эти несколько шагов.
У нее перехватило дыхание. Все внимание дома было сосредоточено именно на этой точке, и только на ней. Тихий голос в ее голове произнес:
–
– Вот ты где! – воскликнула Мэдлин, выглянув из столовой.
Вздрогнув, Фрэнсин отдернула руку от ручки двери, сделав это почти виновато. Ее все так же переполнял стесняющий грудь страх, огромный, необъяснимый.
– Ты что-то припозднилась. – Мэдлин решительно взяла ее под руку и потянула в столовую.
Фрэнсин изумленно заморгала. Столовая преобразилась – теперь здесь горели свечи, везде стояли вазы с красными и белыми розами – Фрэнсин знала, что они взяты не из ее сада, поскольку она не выращивала их, – и в воздухе витал их одуряющий аромат. Вряд ли Мэдлин помнит, что означают красные и белые розы; они символизируют соответственно вечную любовь и молодую любовь, – а вместе олицетворяют гармонию и единение. Фрэнсин никогда не чувствовала единения с сестрой.
Когда она вошла, Констейбл и Киф встали; они явно почистили перышки, Констейбл даже облачился в костюм, и она удивилась тому, каким привлекательным он теперь кажется.
– Что тут происходит? – шепотом спросила Фрэнсин сестру, не отрывая глаз Констейбла, который улыбался ей.
– Я же говорила тебе утром, – раздраженно ответила Мэдлин.
– Говорила мне что?
– Что я пригласила Тодда и Кифа на ужин, чтобы поблагодарить их за то, что они починили наши окна.
– Ничего такого ты мне не говорила!
Мэдлин пожала плечами.
– Ну, если и не говорила, то думала сказать, а это тоже считается.
Фрэнсин досчитала до пяти, желая дать сестре затрещину. Ей не хотелось ужинать с кем-то, тем более с постояльцами. Она хотела одного – покоя, хотела вернуть себе свою прежнюю спокойную, размеренную жизнь.
Мэдлин подвела ее к столу.
– Это я приготовила ужин, – с гордостью объявила она. – Я ведь была замужем за шеф-поваром, если ты помнишь.
– Не помню, – кисло сказала Фрэнсин, вынужденная сесть напротив Констейбла.
– И он научил меня готовить некоторые простые блюда, – жизнерадостно продолжила Мэдлин. – Так что сегодня вечером мы начнем ужин со спаржи, запеченной со сливками и сыром.
Фрэнсис повернулась на стуле.
– Спаржа с моего огорода? – спросила она.
– А где еще я могла бы взять спаржу в это время года? – отпарировала Мэдлин и вышла из комнаты, идя походкой от бедра.
– Как вы? – спросил Констейбл, когда Мэдлин удалилась. – Когда вы вошли, вы были белы, как простыня.
– Со мной все в порядке. – Фрэнсин уставилась на скатерть, гадая, где Мэдлин откопала ее. Она не видела эту скатерть с тех пор, как умерла мать. Тогда она убрала ее подальше и забыла куда. Украдкой взглянула на Констейбла. Он смотрел на нее с задумчивым выражением лица.
– Какой же мощной была эта ночная буря, – сказал Киф, когда молчание затянулось так, что даже он почувствовал, что здесь что-то не так. – И этот шум от центрального отопления. – Ирландец покачал головой и заговорщически подался вперед. – Это звучало, как голоса внутри стен… Знаете, – добавил он, когда Констейбл и Фрэнсин пристально посмотрели на него, – это было похоже на какое-то странное бормотание. Я чуть не спятил.
Констейбл потер рот рукой, чтобы скрыть улыбку, и подмигнул Фрэнсин.
– Может, это полтергейст? – поддразнил он. – Ты же все время твердишь, что ирландцы обладают сверхъестественными способностями.
Киф вздрогнул, когда в открытое окно проник порыв ветра, раздул скатерть – пламя свечей заколыхалось, – после чего унесся через дверь.
– Это не смешно, Тодд. От этого старого дома у меня мурашки по коже.
Констейбл улыбнулся Фрэнсин заговорщической улыбкой, которая погасла, когда она не ответила на нее, мрачно глядя туда, куда унесся холодный ветер.
Фрэнсин повернулась к Констейблу. Тот вскинул бровь с тем же задумчивым выражением лица, которое бывало у него всегда, когда он смотрел на нее. Это заставляло ее чувствовать себя неуклюжей школьницей.
– Я тут не останусь, если тут водятся привидения и всякая нечисть, – добавил Киф и заметно содрогнулся. – Привидения есть в доме моей матери, честное слово. Ей-богу, там ночами слышатся всякие странные звуки и двигаются предметы.
Мэдлин вошла в столовую, неся четыре тарелки, готовые вот-вот упасть. Констейбл вскочил, схватил две тарелки, прежде чем они свалились на пол, и поставил одну из них перед Фрэнсин.
Она посмотрела на кушанье, удивленная его изысканным видом. А отведав его, удивилась еще больше.
– Это очень вкусно, Мэдлин, – заметила она.
Мэдлин расцвела. Усевшись, она завладела разговором, который в ее умелых руках сразу же перестал быть неловким и сделался приятным и непринужденным.
Основные блюда и десерт были съедены быстро. Фрэнсин почти не участвовала в беседе. Молчание было безопаснее, оно являлось ее прибежищем. Вместо того чтобы говорить, она слушала, пока Мэдлин задавала Констейблу вопросы. Вопросы, которые самой Фрэнсин никогда бы не пришло в голову задать, но теперь ей стало ясно, почему Мэдлин так пленяет мужчин. Она умела заставлять их чувствовать себя самыми интересными людьми на свете, так что даже Киф расцвел от ее мягких расспросов.
Но вот вопросы приобрели личный характер. Фрэнсин резко вскинула голову, когда Мэдлин спросила Констейбла:
– А вы не женаты?
– Мэдлин, хватит! – рявкнула она.
– Что плохого в том, чтобы спросить человека, женат он или нет?
– Я вдовец, – ответил Констейбл, искоса взглянув на Фрэнсин.
– О, простите… – сказала Мэдлин и посмотрела на сестру с самодовольной ухмылкой. – А когда умерла ваша жена?
– Четыре года назад.
– Должно быть, вам ужасно ее не хватает… У вас есть дети?
– Две девочки. Они уже взрослые.
– Должно быть, они гордятся вами.
– Я уверен, что так оно и есть, – покорно подтвердил Констейбл.
Фрэнсин в недоумении закатила глаза.
– Думаю, нам нужен кофе, – сказала она, встав. И замерла, когда окна задребезжали опять и в комнаты снова ворвался порыв холодного ветра.
Мэдлин проглотила свой следующий вопрос и, закрыв рот, обвела столовую нервным взглядом.
– Ветер часто так ведет себя в этом доме, – заметил Киф.
Чувствуя, что ее пробирает дрожь, Фрэнсин быстро подумала и сказала:
– Скорее всего, скоро начнется еще одна буря… Я пойду сварю кофе, – добавила она и поспешила на кухню, где начала искать признаки присутствия потусторонних сил, надеясь, что где-то здесь окажется Бри. Однако от присутствия Бри у нее никогда не бегали по затылку мурашки, оно никогда не заставляло ее резко оборачиваться, опасаясь своей собственной тени.
На кухне было жарко, влажно и душно. Фрэнсин открыла все окна и дверь, ведущую во двор, затем взяла фонарик, висящий на крюке у двери, и выбежала наружу. Ей не хотелось находиться в доме. Она больше не чувствовала себя в нем так, как положено чувствовать себя человеку в собственном жилище, и у нее было ужасное ощущение: как она сама не хочет находиться здесь, так и дом не хочет ее и выталкивает ее из себя.
Фрэнсин подошла к дубу.
– Бри! – позвала она. – Бри, пожалуйста, спустись.
Ответом ей был шелест ветвей.
– Пожалуйста, Бри.
Из кроны донеслись рыдания, разрывающие ее сердце.