Шеннон Макгвайр – Боги Лавкрафта (сборник) (страница 49)
Я отступил в сторону от змеи, поскользнулся на гладком камне и едва не упал. Змея подняла голову над кольцом и зашипела. Я выстрелил, грохот выстрела ударил в мои барабанные перепонки, увидел вспышку осколков над камнем, там, где пуля ударила в скалу. Я выстрелил снова, змея скользнула за столб в виде песочных часов и укрылась за ним.
Взмокнув и сотрясаясь от избытка адреналина, я попытался рассмотреть окружавшую меня каверну. Внизу склон ступеньками снижался к рытвинам в изъеденном камне, в которых черной водой, лизавшей песок, плясали тени. Меня окружала относительно просторная полость в камне, в стенах которой зияли отверстия. Не давая себе задуматься, я нырнул в ближайший ход, надеясь найти более прямой и открытый путь на дно долины, на тропу, ведущую к джипу.
Ход привел меня в просторную округлую и высокую камеру, по стенам которой ползли блестящие извивающиеся тени. То тут, то там из черного движущегося хаоса высовывались пепельные придатки, похожие на человеческие конечности, освещенные зеленым фосфорным свечением центральной фигуры, которую я сперва принял за покрытый слизью каменный столп. Но глаза мои привыкли к тьме, присущие жизни формы вышли на первый план, и я узрел очертания плавно шевелящегося силуэта Отца Змиев.
Величественная колонна бронированной плоти, бледные, покрывающие брюхо пластины, обрамленные византийской матрицей небольших темных чешуек, превращавших чудовище в камень, сверкающий собственным светом. Оно излучало вздувающиеся вуали энергии, за которыми пара жилистых рук взмахивала с изящной плавностью движений дирижера, подводящего оркестр к буйному ритму, предваряющему финал. Руки метались вперед, являя человеческие кисти, пальцы с бусинами суставов, расширенные к концу и заканчивающиеся кератиновыми блямбами, гремевшими, когда ладони превращались в прозрачный вихрь. Звук подавлял мое тело и разум, рвал ритмы моего мозга своим ядовитым воздействием, парализовывал меня под пылающим топазовым взглядом Йига.
Чудовище наклонило голову, и я ощутил на себе пагубный и пристальный взгляд древних глаз, взиравших на меня из-под чешуйчатых шипов органической короны, увенчанной умирающими звездами. Мелькнул раздвоенный язык, разделенное надвое пламя, опробовавшее окружавшие меня ауру страха и облако феромонов.
A потом исследование моей души завершилось, и меня отпустили.
Я пал на колени во тьме, ощущая в пыли под пальцами капли собственного пота. А потом пополз назад, на звуки хаотического движения, исходившего от заплетенного периметра, и едва не заплакал от облегчения, когда рука моя нащупала под собой гладкий камень, уводивший меня в расселину, через которую я попал в эту палату.
Ночь пиявкой высосала свет с неба, и путь сквозь источенную ходами скалу я проделал на животе, позволив тяготению и запаху полыни править моим движением вниз, вниз на ложе долины.
Острая боль вспыхнула в мякоти моей левой ладони, и я с криком отшатнулся, заметив, что черная королевская змея[37], альтер эго Змеиной Кости, обвилась вокруг моего предплечья и с шипением приближается к моему лицу. Я отреагировал инстинктивно. Я сунул дуло в ее пасть, нажал курок и обоссался, когда грохот выстрела превратился во тьме в дождь из кости и крови.
Стеная, почти ослепнув и оглохнув, я катился и перебегал через рытвины, пока полированный каменный желоб не уложил меня на живот и спустил вниз, в бессознательном состоянии под взоры звезд пустыни.
Когда-то в юности я хотел когда-нибудь стать писателем. Но так и не сумел сделать это. Быть может, мне не хватило уверенности. Быть может, я давал себе послабления. Я потратил много лет, перебираясь с места на место, пытаясь унять свою боль, пытаясь забыть то, что случилось тем летом. Вы скажете, что я пытался найти себя, однако я пытался найти свое племя.
Должно быть, я все же нашел его и теперь оставляю после себя один этот рассказ.
Простите меня, мама и папа. Поговорите с Рене о том, как присоединиться к ее конгрегации. Это старейшая религия на Земле.
Я промчался на джипе знахаря по I-15 так, словно меня преследовали орды ада, и заперся в убогом мотеле на окраине Вегаса, чтобы уладить свои дела.
Моток сброшенной плоти, который я поместил в ванну, уже почти величиной с человека. Там, где мякоть моей пишущей – и стреляющей – руки трется о бумагу, из-под кожи уже проглядывают черные чешуи.
Наверное, мне не стоило покидать ту долину. Не знаю теперь, как я вернусь в нее. Должно быть, придется путешествовать возле обочины по ночам, а днем прятаться в придорожных канавах.
Не могу сказать, узнаю ли я Адама, когда мы встретимся с ним, почувствую ли его запах, прочту ли во тьме его температурную подпись. И, кто знает, кто из нас будет теперь гореть ярче.
Змея всегда считали мудрейшим из всех зверей. Он бессмертен, потому что обновляет свою жизнь всякий раз, когда сбрасывает кожу. По этой причине греки связывали его с Асклепием, своим богом-врачевателем. Символом его является обвивающая посох змея. Гермес, греческий бог мудрости, держит жезл, обвитый двумя змеями.
В мифе творения, который евреи заимствовали у вавилонян, познание добра и зла является даром, полученным от змея, остающегося безымянным в Торе. Бога этого связывают со злом, однако это ложное толкование. Для людского рода полученный от змея дар мудрости означал избавление от рабства невежества.
Змеи – древние существа, и подобные им ползали по земле задолго до того, как на ней появились люди. Они были такими же, как сейчас, в те времена, когда планету населяли чудовищные рептилии величиной с дом, и они остались неизменными, когда эти монстры вымерли.
Змеи почитают как бога бессмертного Древнего. Этот оборотень иногда является в виде огромной змеи, а иногда в виде человека, тело которого венчает голова змея. Люди всегда боялись его и называли Злым Пресмыкающимся и Охватывающим Мир. Почитатели этого бога поклоняются ему для того, чтобы отвратить его гнев.
Египтяне называли этого змея Апопом и опасались того, что однажды он поглотит солнце, как змея яйцо. Еще они называли его «изблеванным» и полагали, что он восстал из слюны богини ночного неба. В этом скрывается мудрость, ибо обитающие в глубинах бессмертные твари шепчут, что он ниспал с неба.
Чернокожие африканские племена называют его Дхамбаллой и танцуют танец змея для того, чтобы призвать его. Испытывая удовольствие от танца, он вселяется в тех, кто хорошо танцует, и тогда, приняв в себя его дух, они утрачивают дар речи, падают на животы, шипят, как змеи, и ползают по земле, изгибаясь, извиваясь, до тех пор, пока он не покинет их плоть.
В разных землях он носит разные имена, но самым древним из них является Йиг. Так его называют меднокожие варварские племена, населяющие самые удаленные и малоизвестные дикие места мира, такие как великий остров, располагающийся к западу, за Столбами Геракла. Они пляшут, чтобы отвести от себя его гнев. Любого своего соплеменника, убившего змею, они предают смерти, ибо нет горшего преступления.
Все змеи считаются детьми Йига. Когда люди убивают змей по злобе или из страха, на них обрушивается гнев этого древнего бога. Он посещает их по ночам, доводит их до безумия тем, что они видят и слышат, как змеи ползают вокруг, и принимают своих собратьев-людей за чешуйчатую фигуру змееголового бога.
Йиг любит сношаться с женщинами. От подобного союза рождаются уродливые, покрытые чешуями отпрыски, ползающие на животах и шипящие, высовывая длинные раздвоенные языки. Подобные чудовищные порождения именуются проклятием Йига и редко переживают первый год своей жизни. Но даже те, кто достигают зрелости, остаются неспособными говорить идиотами, не умеющими пользоваться руками… они лежат на своих животах и пытаются укусить за ноги проходящих мимо.
Рассказывают, что пришедшая со звезд древняя раса, обитающая в глубоких недрах земли, в огромной каверне, известной под именем К’н-йан, наряду с Ктулху почитают Йига человеческими жертвоприношениями. Эта древняя раса видит в Йиге жизненный принцип всего живого. Ударами хвоста великого змия они отмеряют свои дни, a его линьками – годы.
В своем подземелье они изображают Йига и Ктулху в виде пары согбенных, взирающих друг на друга изваяний, словно выражая великую вражду. Они строят святилища этих богов, которые, как они полагают, происходят от первобытной пары, именуемой двойной скверной – Нагом и Йеб.
Быть может, благодаря принятой в К’н-йане первоначальной практике измерять время посредством Йига, бессмертного змея, наши философы и алхимики начали изображать вечность в виде змеи, закусившей собственный хвост, таким образом предполагая круг, не имеющий начала или конца.
Значительная доля нашего почтения к змею может корениться в принятом почитании Йига меднокожей расой К’н-йана, в далеком прошлом обитавшей на поверхности земли и общавшейся с людьми. Их же влиянием мы можем объяснить глубоко укорененный в людях страх перед этим созданием, более чем какое-либо другое существо наделенным уважением человека и одновременно парадоксальным образом вызывающим глубочайшее отвращение к себе.
В их присутствии
Кристофер Голден и Джеймс A. Мур
Кристофер Голден