Шеннон Макгвайр – Боги Лавкрафта (сборник) (страница 46)

Владелец-экстрасенс не забывал о торговых перспективах. Стойки с крашенными вручную тканями с изображениями племенных мотивов, духов животных и небесных узоров закрывали от меня лавку. Раздвинув, как занавес, пару стоек, я оказался в помещении более просторном, где пробивавшийся с улицы неяркий свет падал на застекленный прилавок, за которым можно было видеть друзы кварца и жеоды аметиста. По бокам прилавка помещались книжные полки, заставленные скудным собранием литературы движения Нью Эйдж и астрологическими справочниками вперемежку с раскрашенными деревянными и бронзовыми статуэтками: бирюзовый волк, танцующий в маске шаман, даже Будда, сидящий в позе лотоса под пологом из распустивших капюшоны кобр, защищавших его от дождя. Стенка за прилавком была увешана картами. На гвозде, на петле из сыромятной кожи висела курительная трубка шамана. За кассовым аппаратом примостился высокий барный табурет, возле которого, в уголке, располагалась узловатая трость из полированного черного дерева.

Дэнни Змеиная Кость появился из задней комнаты через прорезь в гобелене. Первое, что я подумал, – это не он, потому что слишком уж он был похож на прежнего Дэнни. Конечно же, за прошедшие годы он должен был состариться в куда большей степени. Но я увидел те же черные как смоль волосы, ту же дубленую кожу, ту же жилистую фигуру и такую же глубокую впадину там, где горло соединялось с грудиной. Такие же быстрые, близко посаженные к носу глаза, какие можно видеть у любого дикого хищника, и ту же спокойную манеру передвигаться в пространстве и садиться на этот табурет – так, чтобы движениями как можно менее возмущать воздух в помещении.

Я кивнул ему. Он ответил кивком, лицо его оставалось бесстрастным, как в тот самый момент, когда он появился из-за гобелена, не проявляя никаких признаков узнавания.

Как всегда, я слишком торопился. И до сих пор так и не понял, следует ли спросить, помнит ли он меня, или же лучше изобразить странника, явившегося за духовным советом.

Прошло мгновение, и я молча оглядывал лавку. Когда я вновь посмотрел на прилавок, Змеиная Кость достал деревянную чурку и принялся обстругивать ее складным ножом на квадратном лоскуте брезента, уже замусоренном стружкой.

Я подошел к прилавку, прикидывая, что у меня хватит наличных для того, чтобы нанять его в качестве проводника, но не для того, чтобы провести в этом городе больше, чем пару ночей, прежде чем отправиться в Южную Калифорнию, где у меня еще оставались друзья. Негоже, чтобы он записал меня на своем календаре как явившегося с улицы простого клиента. Я пришел сюда издалека, и пора было переходить к делу. Должно быть, не я один оказывался в этой лавке, искренне не понимая, зачем пришел. Насколько я понимаю, часть его работы заключалась в том, чтобы заставить клиентов самостоятельно сформулировать свою цель. Я пересек почти весь континент, так и не признавшись себе в том, что именно мне здесь нужно. И теперь передо мной находился тот единственный человек, который мог помочь мне. Итак, чего же я искал? Окончания? Скорее мне казалось, будто я что-то открываю.

Банку с червяками.

Или могилу.

Змеиная Кость полностью погрузился в свое занятие, пока, наконец, я не забарабанил пальцами по стеклу витрины, подумав, что он забыл про меня. Не отрывая глаз от спирали светлой стружки, завивавшейся возле его ножа, он произнес одно слово. Одно-единственное слово, в котором я нуждался для того, чтобы понять, что он узнал меня.

– Унук Эльхая. Я все ждал, когда снова увижу тебя.

– Я хочу вернуться.

– Это будет кое-что стоить тебе, – произнес он, вырезая зрачок в глазу того существа, созданием которого был занят. Я не мог понять, какого именно. Возможно, примитивно изображенного дракона.

– У меня есть деньги.

– И я возьму их. – Он, наконец, оторвался от дела и заглянул мне в глаза. – Но я говорю не о деньгах.

Я на своем тринадцатом дне рождения. Я знаю это, потому что в торт воткнуты две свечи, две цифры: 1 и 3. Не думаю, что моя мать покупала их для меня, однако они присутствуют во сне, оставаясь незажженными. Столовая украшена одними только красными, надутыми гелием шариками. Кажется, я один за столом. Я уже задул свечи или их еще не зажигали? Я смотрю на фитили, они оказываются необожженными, белыми. Адам произносит:

– Эти шары налиты кровью. – Он сидит рядом со мной, однако я почему-то не вижу его, пока он не заговорил. От каждого шара отходит лента, похожая на хвост сперматозоида. – Ты не хочешь задуть их? – предлагает Адам.

Я снова смотрю, и теперь оказывается, что свечи горят. Но никто не поет. Моих родных нет здесь.

Я набираю воздуха в грудь, загадываю желание и задуваю обе свечи. Красные шарики лопаются, забрызгивая стол, торт и мои волосы липкими, смешанными комками крови и клочков жесткого бурого меха.

Сон этот почти целую неделю снился мне, а мякоть большого пальца во сне болела после отдачи револьвера. Я так и не попал по крысе.

Родители, должно быть, основательно обсудили идею поиска видений между собой, прежде чем папа поделился ею со мной, однако в первые недели июня, по мере поступления новых подробностей, мать моя самым серьезным образом усомнилась в том, что предложение моего отца (возможно, слишком начитавшегося Карла Юнга и Джозефа Кэмпбелла) способно удовлетворительным образом заменить конфирмацию, а также обряд бар-мицва. Откровенно говоря, так же думал и я. Возможно, наши сомнения разделяла Рене, мать Адама. Однако в таком случае Адам не упоминал об этом.

– Надеюсь, что они не намереваются постоянно нянчиться с нами, – заявил он. – Такое обращение испортит всю идею. Я про то, что это должно быть серьезно, парень. Обряд перехода, а не долбаные игры бойскаутов.

Я со всем пылом согласился, хотя прекрасно знал, что моя мать не вмешалась и не отвергла всю идею исключительно потому, что отец обещал ей, что будет следить за мной в качестве руководителя похода. В моем присутствии он, конечно, старался уйти в тень, не желая подрывать мистический момент или ощущение свершения, которое я должен был получить. Однако я подслушал большую часть их разговоров, о чем они не знали.

– Ты не можешь морить нашего ребенка голодом и жаждой, – сказал она. – И как насчет того, чтобы не спать? Если об этом узнают в службе опеки… Боже, да как вообще этот тип может законно проводить свои фокусы с малолетними?

– Ты преувеличиваешь. Вода у нас будет. Абсолютно точно. Это пустыня. Или ты думаешь, что я сошел с ума? Хочу тебя спросить, да откуда вообще ты взяла все это? Я не намереваюсь оставлять его без внимания. Небольшой легкий пост еще никого не убил. Пост полезен для здоровья. Полезнее, чем его обычный режим питания. Знаешь, я даже слегка оскорблен тем, что ты считаешь, что я не вмешаюсь при необходимости.

Она вздохнула.

– Дело не в тебе, а в Ли. Или в том, какими вы становитесь вместе. Зная его, могу предположить, что он способен выбросить твои запасы провианта с утеса, чтобы произвести впечатление на мальчишек.

– Нет, он такого не сделает.

– И ты позволишь ему это сделать – для того лишь, чтобы доказать, что ничем не уступаешь ему.

– Эй, это нечестно. Ты прекрасно знаешь, что я позабочусь о Натане. С ним не случится ничего плохого.

Вибрирует все. Формации полосатого песчаника пульсируют в диапазонах кроваво-красного, лавандового и желтого, как кость, цветов. Небо расширяется и сжимается подобно коже похоронного барабана с каждым биением моего сердца и под всем, нет – внутри всего жужжит подобно столкновению пылающих огнем атомов всенаполняющий звук погремушек – кератиновых колец, танцующих на змеиных хвостах, и весь мир покорен этому гипнотическому ритму. Звуку столь же богатому, как исполняемая цикадами симфония, однако я не видел никаких насекомых в полыни и меските. Я покрыт потом, колени и локти мои ободраны, и я словно под кайфом, однако я еще не баловался наркотиками – пока еще, до поступления в колледж, я даже еще не пробовал травку, в отличие от Адама – этот его опыт был последним, который он испытал раньше меня, и стал навсегда последним из того, что он испытает раньше меня, однако я еще не знаю этого и пытаюсь осмыслить все эти искажения восприятия. Неужели причина действительно кроется в недостатке еды и сна? Возможно ли, что минимальное нарушение ритма телесных потребностей способно настолько быстро исказить твое восприятие, послать тебя в такую даль? Я испуган. Мы заблудились. Горло мое охрипло от криков, я все время зову взрослых, но пытаюсь сберечь остатки воды во фляге, и это не сон. Не сон, однако он не оставляет меня. Не оставляет меня множество долбаных лет.

Поза Адама меняется, когда он поднимается на верх склона и проходит под аркой, оставляя мокрый и серый отпечаток ладони на известняке. Он замирает, и, честное слово, я слышу, как дыхание остановилось в его груди. Он медленно отступает и стаскивает с плеч лямки своего рюкзака. Рукой нащупывает телескопическую лопатку, подвешенную к нему, не отводя глаз от того, что лежит за аркой, что скользит через порог, изгибается перед ударом.

Зеленый гремучник пустыни Мохаве, футов четырех в длину, с черными и белыми кольцами возле хвоста. Нам рассказывали о них в школе, и поэтому я знаю, что змея глуха, невзирая на наличие погремушки, что между ноздрями и глазами у нее расположены термочувствительные ямки, что она ужасно агрессивна и обладает куда более сильным ядом, чем ее кузен, американский гремучник, – часто смертоносным нейротоксином. В рюкзаке Ли находится противоядие, однако это сейчас ничего не значит для нас, если только взрослые не найдут нас, или же мы не найдем их, а мы потерялись вполне преднамеренно, и я молю бога o том, что они знают, где мы находимся, и на самом деле просто стараются не попасть нам на глаза, залегли где-то неподалеку и не обращают внимания на наши просьбы о помощи, чтобы испытание не потеряло смысл, чтобы мы испугались, однако крики мои были настолько отчаянными, что они должны были прийти. Они должны были прийти.