shellina – Принцип Новикова. Вот это я попал (страница 42)

Когда похмельный и оттого опухший Брюс явился ко мне в Лефортовский дворец, я, если честно, не ожидал от этой встречи ничего хорошего. Сухо изложил свою мысль, показал письмо Феофана, в котором тот пишет, что благодаря Господу, не иначе, дело, порученное мною, сдвинулось, наконец-то, с мертвой точки. Правда, в качестве учителя пришлось выступать самому архиепископу. Так что работы еще предстоит много, но, засучив рукава, кто как не божье воинство сможет с такой, оказавшейся весьма непростой задачей, справиться. Практически такое же письмо пришло и от Феофилакта, и что меня особо порадовало, так это весть о том, что на почве практически невозможной борьбы с дремучим крестьянством, эти два непримиримых врага нашли-таки общий язык и теперь вовсю обмениваются опытом и консультируют друг друга по различным вопросам.

Прочитав письма и выслушав мои наметки, Брюс сел в кресло, и ему было вообще наплевать, что при императоре вроде бы сидеть не принято, если он не давал на то разрешения, и глубоко задумался. Через какое-то время, когда я уже подумал, что он спит, Брюс встряхнулся и проговорил.

— Тяжело, очень тяжело, но годно, а от того вполне выполнимо. Давай начинать работать, государь.

Я что, правда, думал, что смогу сбросить проект на него, а сам потом просто работу принимать пойду? А вот дулю с маком не хотел Петр Алексеевич? Брюс сразу же в лоб мне зарядил требование — всю подготовительную работу провести вместе, дабы потом не переделывать и не подстраиваться под безумные прожекты начальствующих идиотов.

Ну что же, разумное требование, я согласно кивнул, и понеслось.

Всего школьных начальных уровней предполагалось три: начальный — это то, с чем священники сейчас никак совладать не могли, средний, это чуть побольше, чем начальный, но ненамного, просто определиться, кто из ребят сможет дальше пойти. А вот дальше перед университетом или непосредственно службой — реальное училище. Вот они будут разные, но назначение у всех будет одно — овладение необходимыми навыками для того, чтобы работать с наивысшим КПД, и иметь возможность участвовать в оптимизации производства. Это касалось не только рабочих специальностей, но и армейских, тех же артиллеристов, как мечтал Репнин. Ну и получение необходимых знаний тем, кто решит продолжить обучение, не без этого.

Не знаю, как пойдет на практике, но на бумаге все выглядело красиво. Для начала Брюс предложил училище, при котором будут развернуты классы средней школы, в котором будут готовить ткачей, мелких клерков, способных заменить подьячих и дьяков, которые до сих пор вели кое-где делопроизводство и… артиллеристов. Выбор был странным, но спорить с мэтром я не стал.

И вот настал тот день, когда я со спокойной душой отдавал все остальные заботы в руки Брюса, потому что начальные приготовления были закончены.

— Ну что же, государь, Петр Алексеевич, могу тебе сообщить, что более не буду беспокоить тебя так часто, отвлекая от дел государственных и от прекрасной невесты.

— Яков Вилимович, брось глупости говорить, они не красят такого ученого мужа. Как возникнет какая нужда, сразу же приходи, Михайлов с Репниным предупреждены, будут пускать без малейшего ожидания.

— Да уж, через твоих псов пройти — можно поседеть раньше времени, — проворчал Брюс, но видно было, доволен старик такой далеко не всем оказанной честью.

— И это далеко не моя заслуга. Это они с Андреем Ивановичем Ушаковым выучились, эксперименты на мне ставя бесчеловечные, — и мы негромко рассмеялись.

Моя охрана действительно заметно эволюционировала в том плане, что кроме постоянного конвоя, я понятия не имел, кто окружает и сопровождает меня тайно.

— Да уж, этот твой Ушаков совсем стыд и совесть потерял. Но Андрейка всегда любил в чужом белье ковыряться, — Брюс спрятал грифель и вытер испачканные руки платком. — А ведь у тебя есть еще что-то мне сообщить?

— Да, — я протер внезапно вспотевшие руки о штаны. — Дело в том, что, разбираясь в дедовой мастерской, нашел я забавную вещицу, коя передает разные сигналы на отдаление, и записывает их пером, прямо как писчий какой. Там и тетрадь с расшифровкой лежала…

— Да что ты, — глаза Брюса загорелись. — Да, Петр Алексеевич был горазд на всякие придумки. Буду рад посмотреть на эту.

Я кивнул и направился к ожидающему меня Цезарю. Дворец я Брюсу показал, все бумаги отписал, ремонт он не собственными руками делать будет, так что есть возможность и ему покопаться в моем телеграфе, который я, наконец-то, довел до ума. Осталась калибровка и определение предельного расстояния, но у меня не было времени этим заниматься, а у Брюса это время есть, вот и пускай отлаживает. Уверен, что ему не составит большого труда разобраться в готовой вещице.

С Екатериной я все это время практически не виделся. Лишь на Новый год мы встретились и перекинулись парой фраз. Ее графеныша Михайловские гвардейцы все же решили сильно не спаивать, но вот то, что от скуки выиграли у него уже почти целое состояние в кости — это нужно было как-то пресечь, вот только он сам настаивал, все пытался отыграться.

Передав телеграф Брюсу, который прижал его у груди, как не каждая мать ребенка прижимает и умчался, совершенно счастливый и окрыленный, словно пару десятков лет сбросивший на моих глазах, я уже хотел было пойти разбирать почту, приготовленную мне Репниным, как столкнулся с этим самым Репниным, который схватил меня за рукав и потащил по коридору в спальню.

— Что горит, и куда мы так мчимся? — успел спросить я, прежде чем меня запихали в просторную комнату, по которой уже метался Митька, заламывающий руки.

— Водосвящение! Ну как ты мог забыть, государь? Ведь у тебя невеста есть, а значит вам возглавлять крестный ход надобно! — орал дюжий Митька, попросту вытряхивая меня из пропыленной повседневной одежды. Здоров медведь, меня-то маленьким назвать сложно, а этот отожрался на казенных харчах и здоровше меня стал раза в полтора. Что?

— Что? — повторил я, недоуменно переводя взгляд с одного на другого. — Какое Водосвящение? Вы вообще в своем уме?

— Да ты что, государь, с чернокнижником перезанимался? День крещения Христа в Иордани позабыл? Ты сегодня должен невесту свою людям показать, да воинство возглавить, и мы уже опаздываем на все на свете, — пропыхтел Митька, пытающийся напялить на меня парадный камзол.

— Да не пойду я никуда, ты знаешь, как там холодно? — я с таким же упрямством пытался уже надетый камзол стянуть.

— Шубу на тебя набросим, — Митька остановился. — Нельзя не пойти, грех-то великий.

Как-то нехорошо сжалось сердце, словно от предчувствия страшного. Но делать было нечего, пришлось собираться.

Даже в шубе и меховой шапке было страшно холодно. Пока мы доехали до Головинского дворца, я просто околел. Но дальше было больше. Оказывается, я должен был представлять невесту, которая будет ехать в санях, стоя сзади нее на полозьях. Кто придумал этот идиотский обычай?!

Доехав до Москвы-реки, на которой уж выстроились войска, словно на параде, чтобы приветствовать меня и свою будущую государыню. Народу на берегу столпилось столько, что становилось понятно, здесь не только москвичи. Здесь все, кто сумел приехать, чтобы посмотреть на царя, на цареву невесту и крестный ход, который пойдет по льду этой, прости Господи, Иордани.

Я благополучно прос… пропустил службу в Кремлевском соборе, чем заслужил весьма красноречивые взгляды со стороны духовенства, но, так как мы успели к самому выходу, по шеям кадилами я не получил, и крестный ход, как и положено возглавил. Наши сани ехали в пышном окружение священнослужителей, непрерывно совершающих молитвы, свиты, и части конвоя, в котором мой конвой присоединился к конвою Екатерины. И в то же самое время складывалось ощущение, что мы ехали по этому людскому коридору в гордом одиночестве.

Когда наш ход подошел к Москва-реке, я уже не чувствовал ни рук, ни ног. Неудобная поза, невозможность как следует размяться, чтобы согреться, сделали свое дело, я начал замерзать ее быстрее, и на меня навалилась сонливость. Лишь невероятным усилием воли я заставлял себя не спать. Наверное, со стороны зрелище казалось невероятным, вот только оценить его я не мог. Чтобы не заснуть, начал потихоньку переговариваться с Катериной.

— Ну что, держишься?

— Держусь, только я все еще не могу понять, что же должны делать, — Екатерина сидела и выглядела печальной и строгой, как и положено будущей императрице.

— Я скажу, когда придет время. Почему ты злишься?

— Потому что ты практически меня не навещаешь, люди уже болтать начали всякое. И для каких таких целей я целыми днями изгаляюсь? — она не смотрела на меня, но даже ее затылок выражал негодование. — Ты даже не пришел на день рожденья царевны Елизаветы.

М-да, косяк. Я так увлекся делами, что забыл спросить, а, собственно, когда у царевны Елизаветы день рожденья.

— Я был занят, извинюсь и исправлюсь, — криво усмехнулся немеющими губами. И тут мы выехали на лед и стало совсем не до разговоров, потому что на реке холод только усилился.

Четыре часа. Четыре проклятых часа продолжалось это действо. К счастью, назад можно было ехать как угодно, и я, бесцеремонно подвинув Катьку, уселся к ней в сани, укутавшись в наваленные на княжну меха. Пока мы ехали в Головинский дворец, где нас ждала толпа придворных и иноземных гостей, приглашенных на обед в честь вот этого всего, я немного согрелся, но теперь в сон клонило уже непрерывно, а также жутко разболелась голова.