shellina – Принцип Новикова. Вот это я попал (страница 24)

— Тогда нам не нужны будут иноземцы, в войсках-то точно, ежели отрок уже будет знать, куда он пойдет и науку, артиллеристскую заранее выучит, — подхватил Репнин, сразу въехав в суть дела. — Это очень благое начинание, государь. Но почему ты думаешь, что святые отцы не справятся с первой частью, самой легкой, читать детишек обучить?

— Да потому что, Юрий Никитич, каждый нормальный родитель мечтает о лучшей доле для своей кровиночки, чем та, что у него была. Но обещать, что все так и будет, может только государство Российское, и я император его. А я не собираюсь святым отцам помогать и обещания какие-то давать, — и я жестко усмехнулся.

— Да, но… — Репнин растерялся. Ведь он представил перспективу, и она ему, что и говорить, понравилась.

— У нас нет пока возможности что-то обещать, — я вздохнул и покосился на бумаги с налогами. — Мы начнем строить школы, которые после церковных будут, учителей искать, на довольствие их ставить, материал учебный тоже не в лесу на деревьях растет. К тому же мы пока не знаем, как именно все обустроится. Какие школы будут, или школы будут общие, а потом для части особо усердных дальнейшая дорога откроется. Проблем дюже много, и это пока только задумка моя. А вот святые отцы вольны начинать сие богоугодное дело. Они же проповедники — вот и пущай проповедуют, покажут, как способны крестьян убедить отдать им детей просто так, чтобы те на науку время тратили, коего у крестьян и так мало, на то, без чего их отцы и деды, и прадеды прекрасно жили и не померли в одночасье. Три месяца я даю на то, чтобы собрались они всем миром, нашли того, кто писать обучен и передали мне челобитную, в коей будут просить оградить отроков их, кои на страдах ничего не делают, потому что попы ума лишились совсем и требуют, чтоб те к ним шли в самый разгар работы.

— Во как, — Репнин задумчиво поскреб подбородок. — А через три месяца, ты, значит, и условия и обещания выкатишь. И, думаешь, сработает?

— Нет, конечно, — я фыркнул. — Народ у нас дюже недоверчив к разного рода новинкам и придумкам, да еще когда живы те, кто помнит, как дел мой круто взялся. Но кое-кто рискнет. А вот когда дети и взаправду начнут в люди выходить, а не просто в солдаты забирать их будем на пушечное мясо готовя, то тогда потихоньку пойдет дело. Я принуждать никого пока не буду, сами к этому придут. Другое дело недоросли дворянские да боярские, вот там повозиться куда как больше, чем с крестьянством придется. Тем более что им-то, я времени на раздумья всякие давать уж точно не собираюсь. Но, думаю, есть у меня идея, как заставить их родителей пошевеливаться, да своими руками отроков на учение, а в дальнейшем на службу отдавать, — и я покосился на налоговые сказки, все еще лежащие на столе и никуда не исчезнувшие. — Да, есть у меня идея на этот счет.

— А ежели все-таки заставить крестьян-то?

— Я не готов народный бунт подавлять, — я покачал головой. — Нам нужно о чем-то большем думать, о Черном море, чем не думы? А с собственным народом воевать — последнее дело. Поэтому я святым отцам это дело и поручил. Одно дело, если даже я буду уговаривать, обещать, или силой отроков в классы загонять, а другое дело, когда они слова все-таки нужные найдут, да еще и императорским указом подкрепленные. Ну а пока они будут биться головами об стенки и состязаться в твердолобости с нашими людишками, мы спокойно без суеты школы средние покамест организуем. Когда у меня мысля в голове окончательно сформируется, я тебе список лиц, коих следует пригласить для беседы и дальнейшего действа передам, да и…

Дверь открылась и в нее протиснулся Митька.

— Тут царевна пришла, желает императора Петра Алексеевича видеть, — почему-то шепотом сообщил он мне о прибытие Елизаветы. Что-то долго она соображала, а Долгорукие вообще тормозят, даже Ванька не примчался, чтобы поздороваться. Я еще вчера вечером кого-то из них ждал.

— Зови, пошто царевну перед дверями держишь? — я кивнул Репнину, показывая, что мы продолжим позже. Тот все понял, поднявшись, поклонился и вышел из кабинета едва ли не чеканя шаг.

Елизавета ворвалась в кабинет, не забыв обстрелять глазами как раз в этот момент выходящего Репнина. Подлетев к столу, она оперлась на руки и наклонилась ко мне, предложив полюбоваться своими прелестями в обширном декольте.

— Я так рада, Петруша, что ты вернулся в добром здравии, — прощебетала Лиза вместо приветствия.

— А уж как я рад, просто словами не передать, — я постарался не коситься на розовую плоть, так бесстыдно выставленную на показ. — И кого мне нужно поблагодарить, что ты решила скрасить мой досуг? — я покосился на кучу бумаг, лежащую на столе, но, похоже, Елизавета не обратила на мои потуги никакого внимания.

— Петрушенька, я как услышала, что ты вернулся, то сразу же решила навестить тебя и по-родственному, и по-дружески. Да предупредить.

— О чем предупредить? — я наклонил голову. В последнее время начал замечать, что этот жест становится едва ли не навязчивым. А еще мне до смерти надоел парик. Голова под ним постоянно потела, свои волосы выглядели тусклыми, сколько я их не мыл, да еще и кожа на голове стала в последнее время шелушиться. И я решил наплевать на мнение света, иноземцев, и кого угодно, кому данная тема была интересна, и с завтрашнего дня отказаться от ношения этого сомнительного украшения.

— Ходят слухи, что ты чуть ли не похитил их святейшеств: Феофана и Феофилакта и удерживаешь их едва ли не силой, — Елизавета понизила голос и наклонилась еще ниже.

— Пра-а-а-вда? — протянул я, почесав нос. — И кто это так много интересного про меня говорит?

— Да болтают люди всякое, — Лизка тут же дала задний ход. — То тут слушок, то там шепоток. Ты же давненько в свет не выходил…

— Поправь меня, Лизонька, если я ошибаюсь, — я прищурился. — Вместо того, чтобы положенный траур соблюдать, объявленный мною по великой княжне, кто-то где-то едва ли не ассамблеи устраивает, утехам различным предается, да еще и болтает всякое?

— Ну что ты, Господь с тобой, конечно же нет, — Лиза всплеснула руками. — Просто собираемся на литературные вечера, читаем вслух, а кто умеет, тот стихи складывает и декламирует. Наташенька так любила читать, упокой Господь ее душу безгрешную, — и мы вместе очень синхронно перекрестились. Этот жест отработан у всех так, что идет на автомате я даже не осознаю, как креститься начинаю.

— А вот это еще интересней, потому что я всегда думал, что чтение книг — это не то, что может привлечь, ну к примеру, тебя, — я широко улыбнулся, глядя, как она сдвинула брови. — Ну да ладно, читаете и то хорошо, даже, если в кругу опоры трона Российского начали вслух читать сеньора Боккаччо, да еще и при девицах. Но вот то, что болтают обо мне без меры — вот это плохо. Их святейшества гостят в этом дворце совершенно по своей доброй воле, и думают, как выполнить мое повеление — организовать школы, в которых крестьянских детей будут грамоте обучать, да богадельни, дабы помощь больным и увеченным давать. Сие есть дела богоугодные и честные.

— Ну раз так, — на этот раз голос ее звучал не слишком убедительно. — И кто же натолкнул тебя на мысль такую благочестивую?

— Так ведь князь Куракин, который пришел меня навестить в горе моем, да мошной начал трясти, говорить, что на все деньги батюшки своего покойного желает шпиталь построить для увеченных и обездоленных офицеров, здоровье служению России-матушки положивших, — я снова слегка наклонил голову. — Вот бы кто об этом его порыве на ваших этих вечерах поведал. Не оскудела ведь Русь на благочестивых людей. Может кто и поспособствует и князю, и их святейшествам, — я вздохнул. — Вот только сдается мне, что не только о моем здоровье печалясь появилась ты здесь, Лизонька.

— Нет, Петруша, не только. Еще спросить тебя хотела, а Бутурлин и братья Шуваловы разве не вернулись с тобой?

— Нет, — я пристально смотрел на нее, отслеживая каждое изменение на красивом выразительном лице. — Я их с Минихом отослал в Санкт-Петербург. Христофору Антоновичу людишки потребовались, дабы помогать ему в его нелегком деле строительство величайшего города в мире. Да еще и корпус кадетский организовывать нужно, отроков воинскому искусству с малых лет учить.

— Но… Это ведь мои люди, приставленные в мою свиту…

— Что-о-о? — я привстал, гневно глядя на отпрянувшую Елизавету. — Уж не хочешь ли ты мне сказать, разлюбезная моя тетушка, что ставишь свои хотелки превыше дел государственных?

— Ну что ты, что ты, конечно же нет, — она замотала головой. Правильно, ты пока никто и звать тебя Лизка. И даже Верховный тайный совет на тебя не поставит в случае моей кончины. За Бутурлина переживаешь? Не переживай, не отправлю я его в Тмутаракань, нужен он мне больно.

— Вот и славно, — я снова сел в кресло, думая, как бы мне половчее от нее отделаться. Словно прочитав мои мысли, на помощь пришел Репнин. Аккуратно открыв дверь, он вошел в кабинет и, очень старательно не обращая внимание на Елизавету, подошел ко мне, обогнув стол. Наклонившись, он прошептал так, что слышать его смог только я.

— Государь, тут притащили гвардейцы трех офицеров на твой суд, просто не знали, что с ними делать.

— Не понял, — я удивленно посмотрел на Репнина. — Как это гвардейцы офицеров притащили? Какие гвардейцы и зачем притащили?