shellina – Новая реальность (страница 25)

— Я так понимаю, что это еще не все? Если бы дело касалось только Елизаветы, то давние договоренности действительно существовали, я проверил, и возобновить подготовку к этому союзу — дело достаточно быстрое, как и подготовка к путешествию Елизаветы во Францию. Полагаю, что в путь можно отправляться, не ожидая того момента, когда сойдет снег. Как только все полагающиеся бумаги будут подписаны, разумеется.

— Разумеется, — Шетарди поклонился. — Ваша проницательность, в столь юном возрасте, просто пугает, ваше императорское величество. Но, вы правы, ваше императорское величество, его королевское величество также полон надежд, что вы рассмотрите сестру суженного княжны Елисаветы, Филиппу Елизавету Орлеанскую в качестве преданной супруги и достойной императрицы Российской империи.

Глава 12

Филиппа Елизавета Орлеанская, что я о ней помню? Я рассматривал личико большеглазой брюнетки, на портретной миниатюре, оставленной мне Шетарди, и пытался понять, нравится она мне, или все-таки нет. Очень юная, но это и не удивительно, мы же с ней оказывается ровесники, не лишенная очарования и уже сейчас определенного шарма. Красивая? Не знаю. Красота вообще очень субъективное понятие. Скорее все же нравится, во всяком случае чисто внешне. Не неприятна — это точно. Почему-то взгляд постоянно останавливался на ее темных, почти черных волосах. Что-то меня привлекало в них, но что? И тут до меня дошло: девушка на портрете не пудрила волосы. Хотя, возможно, это художник таким образом решил изобразить все достоинства этой девочки и настоял, чтобы она не уродовала себя пудрой, румянами и мушками, которые французы клеили в самые неожиданные места.

Так что я о ней помнил? А вот ничего. Абсолютно ни-че-го. Я даже не помню, что такая принцесса когда-то существовала. Вот про папашу ее я мог бы многое вспомнить и почти все оно будет исключительно матом. Если у маркиза де Сада и был когда-то кумир, то, вероятно, Филипп, герцог Орлеанский занимал это почетное место. Остается только гадать, как такое родство отразилось на этой девочке с карими глазами. Художник изобразил эти глаза печальными, а вот тот же Шетарди утверждал, что Филиппа Елизавета обладает весьма приятным и веселым нравом. Я потер лоб, и отложил портрет в сторону. И что мне делать? Как оказывается это сложно, решать вопрос о собственной женитьбе. Хорошо тем высокопоставленным холостякам, за которых все решили еще в детстве. Не надо голову ломать, обдумывая все выгоды данного союза, взвешивая все плюсы и минусы.

А какие у меня еще есть варианты? Да практически никаких. Если только ждать, когда совсем уж молодая поросль подрастет, или на ком-то, кто меня старше жениться. Нет уж, у меня уже были «невесты» более взрослые, чем я сам. Самое смешное заключается в том, что их никто и не воспринимал никогда всерьез, ни Марию Меншикову, ни Екатерину Долгорукую, да и Лизу, хоть и прочили мне в жены, так никто и не принял в качестве оной. Наверное, поэтому само мое расставание с Катькой прошло так… незаметно. Все вокруг просто сделали вид, что и не было никакой «государыни-невесты». Хотя, после того, как Петр поступил с Марией Меншиковой, никто, если честно, даже не удивился тому, что очередная невеста сбежала. Но Шетарди застал меня врасплох, не скрою. Разве ни всех французских принцесс тут же пристраивали, стоило им только на свет появиться? Что-то не припомню, чтобы Франция сама свои лилии кому-то предлагала. Я снова посмотрел на портрет. По словам Шетарди, Филиппа воспитывалась в монастыре, потом было обручение с инфантом Карлом, но там что-то не срослось, и она вынуждена была вернуться во Францию. А ведь они родственники с этим инфантом, и куда ближе, чем мы с Елизаветой. Все-таки православная церковь стоит на страже родственных браков почище цербера. Ничего не зная о ДНК и наследственности в целом, наши попы строго пресекают все попытки инбридинга и как его следствия — вырождения. А с этой точки зрения мы с брюнеточкой — просто идеальная пара. Да и я такой весь из себя породистый получился, потому что дед неплохую в этом плане селекцию провел в свое время. Но вопрос, зачем французам нужна эта двойная родственная связь с правящим домом, никак не хочет покидать мою многострадальную голову. Мы с европейцами всегда, сколько существуют наши государства, любили друг друга издалека. Стоило кому-то хоть на сантиметр приблизиться, и такой фейерверк начинался, как будто водой раскаленное масло полили. Неужели мы настолько разные? Вроде те иноземцы, что меня окружают вполне русским мышлением обладают. Говорят, правда, с акцентом, но, а так, вполне «свои». Остерман, скотина, так вообще обрусел. Его заначек, что удалось Ушакову выбить из моего бывшего учителя, который так ничему Петра и не научил, хватает как раз на то, чтобы нормальную дорогу из Москвы в Петербург построить. Дорогу с верстовыми столбами, почтовыми станциями и конюшнями, которые в последующем смогут использоваться для приема и дальнейшей передачи сигнала по телеграфу. С трактирами, где путешественники смогут нормально отдохнуть и даже с кое-каким освещением. Все-таки я бредил собственной почтой, и создать ее было моим идефиксом.

Я решил пока столицу не переносить из Москвы, слишком мне расположение города на Неве не нравится, но вот как административный центр, таможенный центр и главный порт — он вполне сгодится. Более того, я вовсе не планирую прекращать его строительство. Я очень люблю Екатерининский дворец, и в будущем планирую его существенно расширить, чтобы некоторое время проводить именно там. Плюс адмиралтейство я оставлю в Петербурге. Наряду с некоторыми военными ведомствами. И школа для подготовки офицерского состава, как морского, так и сухопутных войск. Под эти цели я отдаю Петропавловскую крепость. Ну как крепость — крепость в том виде, в каком я привык ее видеть, еще строится. На днях обсуждался вопрос о закладке равелинов. Но именно туда я планирую перевести морскую академию, которая уже захирела совсем, всего треть от доступных мест занято, куда это годится? Как я планирую решить проблему с обучением? Да очень просто: больше никто, будь то даже мой не родившийся еще сын, не сможет получить офицерское звание без соответствующих документов о полном курсе обучения в офицерской школе. Пока, слава богу, офицеров у нас хватает, а когда отцы, пытающиеся отроков своих пропихнуть на хорошее местечко, встретят там больший шиш, то быстро сообразят: либо они школы и академии заполняют своим выводком, либо Митрофанушек выращивают, либо отроки зарабатывают звания с самого низа — из солдат, но опять-таки через обучение. Вот какой я добрый и демократичный — всегда предоставляю людям свободу выбора. И прежде чем отдавать такой приказ, внося соответственные изменения в табели о рангах, я заручился поддержкой армейских генералов, которые приняли эти изменения весьма благосклонно, потому что им самим до смерти надоело терпеть малограмотных, но заносчивых детишек высшей аристократии, которых я про себя называл «Лунтики», которые единственное, что сделали в жизни — это на свет родились.

Я хмыкнул, вспомнив, как потеющий Плещеев притащил мне чертежи будущей Московской канализации с ливневками. Кроме этого он припер проекты дороги даже с тротуарами, по которым должны будут передвигаться пешие москвичи и «гости столицы». Довольно грамотные решения, надо сказать. Особенно учитывая, что некое подобие канализации из домов, правда, в выгребные ямы, уже имелось. Правда, пока точно не решили, куда будет вести канализация: засорять реку не слишком хотелось, но, возможно, у меня не будет особого выбора. Только отстойники я все равно велел продумать. Ну а что, не за казенный же счет строить будем. Верховники такими щедрыми людьми оказались, а уж богатыми… Я едва ранний инсульт не получил, когда узнал, сколько только по предварительным данным они успели наворовать.

Да и проект дорог мне понравился. Их предлагалось сделать из нескольких слов, применяя для каждого слоя нечто, очень сильно напомнившее мне каток. Только это был громадный камень, который должны были тянуть лошади, но принцип был похож. Верхний слой предполагался из щебня, а центральные улицы — мощеные камнем. Щебень постепенно тоже заменять камнем, но не все сразу, как говориться. И вот тут я встрял со своей так внезапно прорезавшейся гениальностью. Как я и предположил, эти проекты предложил Брюс — младший. Будучи военным инженером, он и на большее был способен, и, находясь из-за родственных связей с Долгорукими, в опале, будущий граф стремился во что бы то ни стало поправить свое пошатнувшееся положение. Он и дороги в Сибири был готов ставить, лишь бы из опалы выйти. Все-таки, когда на кону стоит жизнь, у многих людей открываются все скрытые до этой поры чакры, и просыпается храпящая до этого времени трудоспособность. А ведь я всего лишь дал ему выбор: или в Сибири дороги строить в качестве инженера, или в качестве каторжника. Ну а гениальность моей идеи заключалась в том, что я предложил ему заменить камень на тот самый каток — здоровую железяку, цилиндр образную, чтобы не насиловать лошадей — цилиндр все-таки гораздо лучше катится, утрамбовывая слои, чем каменная глыба.