shellina – Новая реальность (страница 13)

— И какую цель ты этим преследовал, государь? — тихо спросил Шереметьев.

— Ну включи мозги, Петька, — я вздохнул. — Во-первых, если мы часто будем орать о своем нападении на Крым, как тот мальчик, что про волков кричал, в тот момент, когда мы действительно двинем туда войска, нам сначала никто не поверит, а потом будет уже поздно. Ну и я хочу проверить, насколько тесные объятья у царственного собрата моего Георга с турецким диваном. Ежели вскоре османы с нотой прискачут, невзирая на мороз, то, о чем тут вообще говорить можно?

— А не понесет от тебя англичанка? — Репнин смотрел на письмо как на змею ядовитую.

— Нет, — я покачал головой. Для того чтобы понесла, нужно чтобы семя в тело женщины попало, а я этого не допустил. — Я уверен в этом.

— Я могу сейчас в иностранный приказ отлучиться? — с какой-то мрачной решимостью спросил Шереметьев.

— Можешь, раз раньше не успел, делами замученный, — я язвительно ухмыльнулся. — Как только мне про Радищева все расскажешь. Он под началом отца твоего служил, должен ты его помнить.

— Простой, временами может быть жестким, и неподкупный, — Петька задумался. — Отец часто шутил, что от того его семейство и бедное такое. — Я кивнул. Именно такую характеристику мне на него Ушаков принес, когда кандидатуры на пост начальника полиции предлагал. Сам уже понимает Андрей Иванович, что не справляется. Для полицейских дел нужны именно что полицейские, нечего там Тайной канцелярии делать. — За Натаху просить тебя, государь, Петр Алексеевич, бесполезно? — Шереметьев даже не спрашивал, он утверждал.

— Это был ее выбор, Петя, — я отвечал тихо. — Я не заставлял ее ни замуж за Ваньку бежать, ни в путь далекий собираться. Думаю, что и ты над сестрой власти уже никакой не имеешь.

— Я ее без приданного грозил оставить. И Ваньке грозил, но они уперлись, что любят друг друга и ему все равно, что она бесприданница, он сам скоро гол как сокол останется. Что, если это не проверка их чувств, то что тогда считать проверкой?

— Да, даже завидно где-то становится, — я передернул плечами. — Но даже ради Натальи, не могу я смягчить участь Долгорукова. Слишком Ванька провинился передо мной.

— Я понимаю, потому и не осуждаю, — Петька снова вздохнул. — Будем свечки ставить, чтобы все обошлось, и они и взаправду землю обетованную нашли, как Борька Юдин пишет. — Он замолчал, затем встряхнулся. — Пойду я в приказ, может тоже что смогу выяснить, что стряпчие пропустили, думая, что ерунда это.

Он вышел, насвистывая что-то бравурное. Мы с Репниным проводили его взглядами.

— Этот не предаст, — наконец сказал Репнин. — Столько лет верен был, даже когда почитай в опале находился.

— Я знаю, Юра. Петька мне предан был еще в то время, когда наследники каждый день менялись, в зависимости от дедова настроя. Не для корысти ради, а просто потому что считал, что так будет правильно Петр Шереметьев возле меня обретался. Только я вовремя не увидел этого блеском забав, Долгорукими созданными, ослепленный.

— Главное, что сейчас прозрел, — Репнин сказал это тихо. Так тихо, будто надеялся, что я не услышу. Я услышал, но промолчал, потому что нечего было ответить. Репнин тем временем продолжил как ни в чем ни бывало. — А что, Елизавету Петровну и впрямь за Надир-шаха отдашь?

— В гарем? Православную царевну? Бог с тобой, — я махнул рукой. — Никогда не заставлю я Лизку вере своей изменить. Вот ежели сама захочет, тогда препятствий чинить не буду. И, знаешь, ведь всякое может произойти: Надир-шах красавец мужчина, закаленный в боях бесконечных воин. Такие женщинам нравятся. Вдруг у Лизки, где засвербит, на его мужественность глядючи, и она сама в жены к нему побежит впереди его коня? Я ее неволить в этом случае не буду, — я покачал головой. В это время в комнату проскользнул Митька и принялся убирать со стола.

— Демидов у дверей мается, — как бы невзначай бросил он, ставя на тяжелый поднос серебряный кофейник. — Сказать ему чего, или пущай пока ожидает?

— Скажи, что сейчас приму. Да, приготовь сбитня и чая душистого. Сомневаюсь, что Акинфий Никитич кофеем балуется, — я кивнул Репнину, который быстро поднялся, схватил брошенное на стол письмо, тщательно сложил его, и спрятал за пазухой.

— Мне присутствовать? — деловито спросил адъютант, который по совместительству был секретарем, но скоро я его все же разгружу, а то он загнется у меня от таких нагрузок.

— Присутствуй, может поручения какие по ходу разговора всплывут, — я думал недолго, прежде, чем принять решение. Разговор с Демидовым предстоит тяжелый. Для меня, вряд ли для него. Этот колос я, конечно, могу снести, но вот вопрос, а дальше что? На заводах Демидова сейчас и еще очень долго будет вся промышленность Российской империи держаться.

Репнин занял место за соседним столиком, расположив на нем писчие принадлежности. Митька, дождавшись, когда мы примем приличный вид, вышел, груженный посудой, и практически сразу в кабинет, который мне заменял и гостиную, и столовую, и библиотеку вошел Демидов. С полминуты я смотрел на его спокойное лицо уверенного в себе человека. Богат, не скрывает богатства, но и сильно не кичится им. Я смотрел и ловил себя на мысли, что этот жесткий и прожженный делец мне нравится.

— Присаживайся, Акинфий Никитич, — я махнул на кресло за столом напротив моего. — В ногах правды нет, — дождавшись, когда он усядется, я продолжил. — И что же привело тебя так далеко, да еще и в самые морозы и метели?

Демидов без лишних слов сунул руку в карман, Репнин слегка напрягся и приподнялся на стуле. Надо же, беспокоится. Но зря. Демидов не идиот, чтобы что-то мне сделать. К тому же, Михайлов лично обыскивает посетителей, прежде чем к моему величеству пускать. Он вообще параноить любит, все простить себе не может, что тогда на охоте умудрился потерять. Акинфий Никитич покосился на привставшего адъютанта, усмехнулся краешком губ и положил на стол передо мной два бруска, с клеймом его заводов посредине.

— На Алтае нашли. Хорошие залежи, и реки золотоносные. Я уж и заводики начал закладывать под это дело.

— Вижу, — я с каким-то благоговением провел пальцем по брускам. — Но у государства на такие месторождения монополия, — я поднял на него глаза.

— Вот об этом и договариваться приехал. — Он замолчал, затем решительно продолжил. — Дозволь разработки вести. От твоего имени. Так оно лучше же для всех будет, я в состояние мелкое жулье отвадить.

— Знаю, Акинфий Никитич, что за Уралом ты власть большую имеешь, — я убрал руки и откинулся на кресло. — И на какой процент рассчитываешь?

— Пятнадцать, — я приподнял бровь. Не обделяет себя Демидов. Но, с другой стороны, в тайге один хозяин — медведь, и прав Демидов, если я сейчас выеб… хм, зарублю его начинание, то ни копейки я с тех копий не увижу, или же пол армии нужно будет посылать, чтобы уберечь от посягательств. Думай, голова, думай, что делать?

— А правду ли молвят, что деньгу свою ты чеканишь в своих подвалах? — я тянул время, ответ Демидову нужен был прямо сейчас. Иначе возникнут никому не нужные напряжения. Но я могу ставить свои условия, и он это знает. Что мне нужно прежде всего? Что?

— Брешут, государь, Петр Алексеевич, — он усмехнулся. — Про меня много чего пскудного брешут. Завидуют людишки, а кто не дает того же достичь? Работать просто надобно.

— Верно говоришь, Акинфий Никитич. Все верно, главное, работать надо рук не покладаючи, — пятнадцать процентов, черт, что делать-то? И самое главное, если даже я сейчас возьму тайм-аут, то принятие решения все равно упадет на меня. Никто мне в этом деле не поможет, никто.

Меня спас от немедленного ответа Митька, который снова просочился в комнату и принялся расставлять на столе сбитень, чайник из китайского фарфора, мед, молоко и… бублики. Где он, паразит, бублики-то взял? А почему меня ими никто не кормит? Демидов одобрительно посмотрел на стол, налил себе чая, и принялся потягивать, с куском сахара вприкуску. Я же ограничился сбитнем, который просто обожал. Некоторое время мы молчали, наслаждаясь горячими напитками. После того как чашки наши опустели, я снова откинулся в кресле и медленно проговорил.

— Хорошо, я принимаю твое предложение, Акинфий Никитич, хоть и зело грабительское оно. Но у меня есть несколько условий.

— Каких же условий, государь, Петр Алексеевич, — ждал Демидов, что условия я буду ставить, и теперь приготовился торговаться. Ну что же попробуем поторговаться.

— Во-первых, там, где заводы твои серебряные строятся, крепость поможешь заложить, — и я даже знаю, как город, который там образуется, будет называться, Барнаул это будет. — А, во-вторых, дороги, Акинфий Никитич. До-ро-ги. До Урала, по Сибири, до Алтая, в Приамурье. Нет у нас их, а ведь нужны, и как еще нужны. Треть расходов на себя берешь, и тогда пятнадцать процентов от выработки — твои.

— Хм, — Демидов задумался. Дороги — это дорого. Но необходимо, ему самому, прежде всего, необходимо. — А, давай, государь, Петр Алексеевич, на благое дело и мошну растрясти не жалко, — и он протянул мне руку. Крупная рука, обветренная, вся в подушечках мозолей. Я, не колеблясь, ударил по ней и повернулся к Репнину.

— Юрий Никитич, организуй все бумаги надлежащим образом заверенные, в коих укажи, что дозволяю я Демидовым вести разработки серебра и злата на Алтае, на поименованных условиях. И еще, уведоми Якова Вилимовича, что ежели он все еще хочет приблизить племянника своего Александра Романовича, то позволяю я ему искупить вину за шашни с Долгорукими, ежели в качестве инженера тот построит мне те дороги, о которых мы только что с Акинифием Никитичем сговорились. Дозволяю также к помощи Якова Германа обращаться. А ежели Шумахер примется чинить препятствия, то уволить того к чертовой матери, об этом особливо Блюменпроста предупреди.