Шелли Рид – Иди за рекой (страница 54)

Я поехала на новом грузовике к горе Лэмборн. На широкой вершине дорога стала ровнее и повела мимо дюжины разбросанных тут и там домиков, ферм и пастбищ, потом нырнула вниз и дальше побежала через крутой холм. На вершине, где дорогу укрывают тенью голубые ели и дугласовы пихты, я остановила машину и шагнула в тишину. Потянулась, вздохнула-выдохнула медленно и глубоко, и только тут мысли стали понемногу распутываться.

Я пошла знакомой оленьей тропой через дубовую рощу и желтые заросли хризотамнуса к одной из любимых своих лужаек, по‐летнему пышной и яркой. Среди отделанных кружевом стеблей чемерицы и высокой травы кружили бабочки-белянки. В солнечные сердцевины диких астр тыкались пчелы и яркие парусники. Из-под ног у меня вприпрыжку разлетались кузнечики. Я села на берегу узкой горной реки, тянувшейся, точно вена, через весь луг, и любовалась маленькими граммофонными раструбами фиолетовых горечавок, дружно теснящихся во влаге. Я зачерпнула ладонями прохладную воду и плеснула себе на лицо, потом еще и еще. Мне хотелось почувствовать эту местность кожей, хотелось проснуться и прислушаться. Когда я встала и двинулась дальше, идти стало легче, будто бы груз, который я несла на себе, остался там, на месте привала.

Я шла вдоль горной реки до того места, где она мшистым водопадом обрушивалась в лес. Под музыку падающей воды я спустилась с холма, перескакивая с одного влажного камня на другой, ступая ловко и уверенно, точно лань. Я задумалась, когда это, интересно, со мной случилось – когда я научилась ходить по горам так, как ходят лесные существа, а не так, как пробираются неуклюжие люди; когда поверхность под ногами перестала быть для меня слишком каменистой, слишком скользкой и слишком крутой, а стала вместо всего этого просто землей – такой, какая она есть?

В прохладной темноте, отбрасываемой соснами, я села. Разведя руки в стороны, набрала две пригоршни: черной грязи, сосновых иголок, камешков, палочек и листьев, среди которых попался один крошечный панцирь улитки и одно белое пушистое перышко. Оглядываясь по сторонам, я видела вокруг себя рождение, развитие и смерть, которые громоздились друг на друге, распоротые чрева поваленных деревьев, вскармливающих новые побеги, всю эту жизнь, пробивающуюся сквозь каждый изгиб и сквозь каждую щелочку – повсюду, где есть вероятность вырваться на свет. Это была очень древняя мудрость, настолько глубокая и сложная, что полностью я ее постичь не могла, но именно ее‐то мне и не хватало, чтобы осознать: вот в этих самых пластах времени все и становится наконец собой.

Да, Зельда была права, когда говорила, что обстоятельства вырвали меня, как и мой сад, из привычной почвы, и я выстояла, приспособилась и, несмотря ни на что, двигалась дальше. Но случалось мне и спотыкаться, и падать, и терять решимость, и съеживаться от страха – так часто, что и не сосчитаешь. Сила, теперь я это знала, совсем как эта мусорная лесная почва – слагается из маленьких побед и бесчисленных промахов, в солнечные часы, за которыми вдруг следуют грозы, все разрушающие и крушащие. И все мы одинаковы, хотя бы потому, что так мучительно и прекрасно громоздим в себе то одно, то другое, падаем, выбираемся из‐под обломков, снова встаем и надеемся на лучшее.

И тогда я придумала, чтó отвечу Инге Тейт и чтó скажу своему сыну, если когда‐нибудь мне посчастливится его узнать: я скажу, что всегда жила с готовностью встретиться с тем, что ждет меня впереди, и всегда старалась делать то, что в моих силах. А главное, что я поняла про рост и перемены, это то, что на них требуется время. Я скажу им, что пыталась, как учил меня Уил, идти за рекой, но очень долго я не понимала, что это значит. Двигаться вперед вопреки преградам – это еще не вся моя история. Ведь я, как река, попутно подбирала и уносила за собой каждый незначительный обломок, связывающий меня со всем прочим, и только поэтому попала теперь сюда – и сижу здесь с двумя пригоршнями лесной земли и с сердцем, которому предстоит еще научиться не бояться себя самого. Меня сотворило то, что было мне дорого и близко: семья, которую я потеряла, и любовь, которую я потеряла; друзья, которых я обрела, пусть их и можно перечесть на пальцах; мои деревья, которые продолжили расти, и каждое из тех деревьев, что укрывали меня в тени; каждое существо, встреченное мною на пути, каждая капля дождя и каждая снежинка, выбравшая из всех именно мое плечо, и каждый ветерок, перемещавший воздух; и каждая петляющая тропка у меня под ногами, каждое место, где я прикладывала голову и руки, и каждая река – вот вроде этой, которая теперь передо мной, скатывается со склона холма, разгоняется, притягиваемая землей, проверчивается сквозь новый водоворот, проталкивается вокруг очередного изгиба, берет и отдает в спокойном согласии со всем живущим.

Я им скажу: только это, да еще земля, которая меня питает, – вот все, что я могу предложить моему сыну. И если он хоть немного похож на своего отца – а я желала бы ему этого от всей души, – то он угадает хрупкую отвагу в том человеке, которым я стала, и в собственном испуганном сердце отыщет уголок, чтоб дать мне этот шанс – его любить.

Глава двадцать четвертая

Когда мы с Зельдой вышли из фойе отеля, от черной автомобильной стоянки поднимался жар. Мне хотелось развернуться и нырнуть обратно в номер, где работал кондиционер.

Приехать в Дуранго я решилась после того, как набралась храбрости и послала Инге Тейт записку, в которой сначала попыталась все объяснить, но в итоге просто написала: “Я готова”. На том, чтобы поехать поскорее, настояла Зельда, – всего через несколько дней после того, как Инга в ответ на мою записку прислала приглашение. Усаживаясь в раскаленный “бьюик” Зельды, чтобы отправиться на встречу с Ингой, я твердила себе: “Я к этому готова. Я готова”.

– Волнуешься? – спросила Зельда, поворачивая ключ в зажигании.

– Нервничаю, – ответила я и похлопала ее по плечу в благодарность за то, что она меня не бросает.

По мере движения машины прохладный воздух постепенно поглотил жару в салоне. Я прижалась лбом к окну и смотрела, как мимо проносятся засушливые виды Дуранго. Я видела в них некую суровую и непреклонную красоту. Казалось, если здесь заблудиться, земля тебя не пощадит; светлые скалы из песчаника и корявые сосны выглядели скорее предупреждением, чем приглашением к прогулке. Я задумалась: интересно, казался ли этот пейзаж враждебным моему сыну, когда он рос здесь, или, может, наоборот, он радовал его и манил, а может быть, и вовсе представлялся лишь фоном для его взросления, которого он почти не замечал.

Мы переехали через реку в том месте, где она была широкой и стремительной – металась в приступах белой воды, закручивалась водоворотами даже в начале сентября, обрамленная желтыми камнями, ивами и клочковатыми рядами тополей. Табличка на мосту гласила: “Река Анимас”, а чуть ниже буквами помельче – “Рио де лас Анимас”. Река Призраков, как я запомнила из рассказа Инги Тейт, – река, к которой мой сын приходил искать утешения.

– Зельда, останови‐ка, – попросила я.

При первой же возможности она съехала с дороги и пристроилась на обочине.

Я пошла по горячему илу к краю реки. Шум течения перекрывал звуки птиц и проезжающих мимо машин; высокие тополя заслоняли всю здешнюю засушливую землю. Остались только река Анимас, я и картинка из моего воображения, в которой мальчик кидает в реку камешки. Никогда еще не видела я реки, так сильно напоминающей ту, которой я лишилась, когда‐то дикого и вольного участка Ганнисона, которым в равной мере вскармливались и поля Айолы, и мое детство. Я сняла ботинки, подвернула брюки и шагнула в холодный поток, просто чтобы постоять там, где, возможно, стоял мой сын, зачарованный прозрачной водой. Интересно, слушал ли он то, что эта вода могла рассказать о любви и о времени, точно так же, как слушала когда‐то я сама, а если слушал, то, возможно, я не окажусь для него чем‐то уж слишком неожиданным.

Когда мы подъехали к маленькому кирпичному дому с ухоженным газоном перед парадным входом, на крыльце сидела в соломенном кресле женщина с короткой темной стрижкой. Я стала рыться в сумке, но Зельда протянула руку и нежно потрепала меня за плечо.

– Как ты? – спросила она.

– Все нормально, – ответила я.

Все нормально, подумала я, напоминая себе, что это правда.

Я распахнула дверцу, и меня обдало жарой. Зельда поспешно обошла машину, чтобы помочь мне выйти.

У нее за спиной женщина встала с кресла и спускалась по ступенькам крыльца.

Я хотела что‐то сказать, но она подходила все ближе, и ее лицо всплывало из мутных вод памяти. И вот уже Инга Тейт приветствует нас у открытой калитки, Зельда ласково уговаривает меня, и я на дрожащих ногах делаю шаг вперед.

Наши взгляды встретились, и Инга качнулась, едва не упав на меня. Она сжала мои руки в своих ладонях, поднесла их к подбородку и держала там, будто в молитве. На глазах у нее блестели слезы, которые подсказали мне, что все эти годы она носила меня в своем сердце точно так же, как я ее – в своем, ведь странным образом, но абсолютно точно мы обе были матерями одного и того же прекрасного мальчика. Я высвободила одну руку, чтобы обнять ее за плечи, и эта незнакомка, а впрочем, никакая не незнакомка, упала в мои объятья. Мы обе провалились в нестерпимую боль от всего, что отдали и потеряли, цепляясь друг за друга так, будто внезапный порыв ветра может нас разлучить.