Шелли Рид – Иди за рекой (страница 42)

Официантка подлила нам кофе. Зельда на секунду прервалась, чтобы ее поблагодарить, и продолжила говорить о Вьетнаме. Я тогда не представляла, где Вьетнам находится и почему она так из‐за него разволновалась.

– Казалось бы, когда мы уже столько хороших людей потеряли на войне, пора начать внимательнее относиться к тому, что может произойти? – возмущалась она.

Два старых фермера, сидящих у окна, неодобрительно на нее покосились, будто не ее это дело – рассуждать о войне.

– А ты? – спросила она шепотом, нагибаясь ко мне. – У тебя на войне кто‐нибудь погиб?

Она так это сказала, как будто “война” могла быть только одна. Но я поняла, что она имеет в виду.

– Мой дядя, – сказала я, и это было почти правдой. – И его брат.

О том, что мой Уил и вслед за ним мой ребенок погибли на войне, у которой нет имени, я промолчала.

– И мой дядя тоже, – сказала она.

На мгновенье глаза у нее затуманились, но она тут же отмахнулась от печальных мыслей.

– Ладно, хватит. Эдди взбесился бы, если бы услышал, что я опять говорю о политике. Он говорит, я ему клиентов распугиваю.

Она жеманно закатила свои голубые глаза и сменила тему, пустившись в подробный отзыв на экранизацию “Убить пересмешника” и убеждая меня в том, что я должна успеть ее посмотреть, пока фильм еще идет в кинотеатре “Парадайз”. Она с радостью составит мне компанию, чтобы посмотреть еще разок.

Я ответила, что читала книгу и боюсь, что фильм испортит мне впечатление. А если по правде, то у меня перед глазами по‐прежнему стоял тот заголовок, а в ушах звучал наш разговор о перемещении, несправедливости и войне, и я была не готова вынести еще больше грусти.

Когда мы выходили на улицу, я взяла из стопки газету и бросила монетку в банку из‐под кофе. Зельда была любительница объятий, а я нет, но я не стала возражать, когда на прощанье она обняла меня и прижимала к себе дольше, чем обычно.

Я сидела в припаркованном на Гранд-авеню грузовике и читала статью в “Индепендент”. Оказалось, что ради строительства резервуара людей вывозили из городов в течение трех лет, а вовсе не нескольких месяцев. В статье говорилось, что большинство выехало именно в этот период, с неохотой, но и не особенно сопротивляясь, хотя некоторые задержались до самого крайнего срока, назначенного на эту неделю. Там приводились слова одного из таких саботажников, которым оказался – это же надо! – Мэтью Данлэп. Я покачала головой, не уверенная, что готова прочесть, что он думает по этому поводу. От иронии его слов меня замутило: “Это Америка, – говорил он. – Страна свободных людей. Здесь у каждого есть права, и каждый достоен уважения”. Чуть ниже в статье была приведена еще одна его цитата, которая меня привела буквально в бешенство. “Законопослушного гражданина нельзя вышвыривать, как собаку. Это никуда не годится”.

В тот вечер я гуляла по саду в унынии и с тяжелым сердцем. Я шла вдоль деревьев, прикасаясь к каждому из них и внимательно осматривая юные зеленые плоды, – и вспоминала, как в Айоле точно так же оценивал рост персиков папа, и я десятки раз смотрела, как он это делает. Я представляла себе, будто Уил ждет меня на опушке нового сада, а рядом с ним стоит наш сын. И я говорила всем им, как мне жаль, что мир таков, каков он есть.

Позже я вырезала эту статью из газеты – всю, кроме отвратительных высказываний Мэтью Данлэпа – и убрала в мамину Библию. Если Айоле предстояло бесследно исчезнуть, моим родным наверняка хотелось бы, чтобы я сохранила хоть какое‐то доказательство того, что она существовала.

На следующий день я проделала двухчасовой путь до Айолы – впервые с тех пор, как ее оставила. Точнее, доехала я лишь до того места на мосту, где меня остановил помощник шерифа. Он сунул голову в окно грузовика, не снимая солнечных очков, и спросил, куда я направляюсь.

– В Лейк-Сити, – соврала я, зная, что транспорт, который направляется в города, расположенные южнее Айолы, они обязаны пропускать.

– Проезжайте, – сказал он. – Только не сворачивайте в Айолу.

Его патрульная машина стояла на обочине с красными мигающими огнями, как будто произошла авария.

– Я слышала, оттуда людей выгоняют, – сказала я, просто чтобы услышать его ответ.

– Выселяют, – монотонно поправил он. – Даем дорогу прогрессу, мэм.

Он отошел от грузовика и махнул мне, чтобы проезжала, а я тем временем подумала, где, интересно, границы у этого прогресса и заметим ли мы, когда их достигнем.

Я свернула у нашего заброшенного персикового ларька, который стоял заколоченный в густом бурьяне и будто говорил: все, что было здесь когда‐то живо, теперь умерло. Я съехала с дороги. Впереди у белого деревянного заграждения стояла еще одна патрульная машина. Я вгляделась в лицо полицейского, надеясь узнать в нем шерифа Лайла, который, я не сомневалась, будет мне рад и позволит мне проехать, но этот полицейский был молодой и пухлый и стоял, сурово скрестив руки на груди и глядя на меня как на нарушителя. А за ним была лишь одна тишина.

Я бросила долгий прощальный взгляд на дорогу у него за спиной, на верхушки крыш знакомых зданий, на голый флагшток школы вдали, на пустые загоны для скота и сараи, на бесколесные грузовики, брошенные там и тут по долине, и, хотя отсюда его не было видно, судьбоносный перекресток Норт-Лоры и Мейн-стрит. Еще раз посмотрела на ларек. Храня историю своего возникновения, десятилетий преданных клиентов, закрытия, обветшания и предстоящей гибели, эта одинокая и видавшая виды постройка в действительности рассказывала историю жизни моей семьи в этой долине, историю, которая теперь подходила к концу. Я развернула грузовик и поехала прочь.

Полицейский на мосту стоял, прислонившись к машине, и, когда я снова проехала мимо, едва на меня взглянул. После моста я остановила грузовик и вышла, чтобы посмотреть на Ганнисон.

Белые воды реки, в начале лета особенно бурные и прекрасные, текли, стремительно кружась, и не догадывались об уготованной им судьбе. Я смотрела вниз на свою реку, которая скоро станет озером, и догадывалась, что, когда плотина будет достроена, в ней сделают ворота, ведущие в нижний Ганнисон, и часть потока все равно прорвется дальше. Каким бы медленным и тяжелым ни был для реки этот путь, какой бы тоненькой струйкой ей ни пришлось пробиваться вперед, я не сомневалась в том, что она найдет возможность течь во что бы то ни стало. А когда она наконец потечет дальше, я, в своей новой жизни на берегу Северного Притока, дождусь и встречу свою реку там.

Я ехала на запад, и в зеркале заднего вида Айола и все, что с ней связано, становилось маленьким и очень далеким. Я свернула с трассы у ручья Биг-Блю-крик, и старенький грузовик загромыхал по гравийной дороге. Для моего ежегодного визита на поляну было еще рано, но мне нестерпимо хотелось услышать пение птиц и отдохнуть душой в родном месте.

Приехав, я обнаружила, что здесь по‐прежнему тут и там белеют заплатки снега – под деревьями, в тенях и по краю поляны, – но мое бревно лежало чистое и сухое на солнышке, и я опустилась на него – как всегда, в то самое место, где когда‐то сидела она. Как и каждый раз, когда я усаживалась на это бревно, я стала думать о ней, о другой матери. Я вслух поблагодарила ее – это давно стало моим ритуалом. Конечно, в этом не было смысла, но мои слова, обращенные к ней, как будто сохраняли между нами связь. Возможно, точь‐в-точь как тогда она почувствовала, что мне нужен тот персик, она и теперь сумеет почувствовать, что я сижу здесь и думаю о ней, что хочу взять ее за руку, посмотреть ей в глаза и просто сказать спасибо.

Разговаривать с сыном, сидя на этом старом поваленном дереве, мне с каждым годом становилось все тяжелее. Раньше я просто сидела здесь и говорила, что люблю его, что, возможно, однажды мы встретимся, я возьмусь за его маленькую ладошку и расскажу ему все только самое хорошее о его рождении и о его отце. Я представляла себе, как приглашу его жить со мной на моей новой земле и научу его заботиться о деревьях нашей семьи. Но к июню 1962 года он перестал быть ребенком, которого так легко было бы сделать своим и который так наивно поверил бы в подслащенную историю трагической судьбы своих родителей. Теперь мне не приходило в голову ничего, кроме двух слов, – больше мне нечего было ему сказать. Два бессмысленных слова, когда и тысячи не хватило бы, чтобы выразить все необходимое.

– Прости меня, – сказала я поляне.

Отрезанная от Айолы, я ощущала странную пустоту в душе, как будто бы сама в тот день осиротела.

Твердую корочку снега под деревьями украшали узоры крошечных следов ласок и белок. Я посмотрела сквозь деревья в лес и решила проверить, как далеко смогу пробраться. За все то время, что я приезжала сюда, я только однажды решилась покинуть пределы поляны и попытаться отыскать свою хижину. Но тогда я очень скоро перестала ориентироваться, лес вокруг был совсем незнакомым, и я поспешила вернуться, чтобы не заблудиться. На этот раз я знала, что, если потеряюсь, обратная дорога найдется по следам на тонком снегу. Но я представила себе, какой хижина стала теперь – возможно, разрушилась под снежным обвалом, или сгнила от старости, а может, укрывает кого‐нибудь нового – пастуха, охотника или беглого преступника, и он варит бобы в горшке, который я оставила, и освещает ночную тьму моими свечами, – и подумала, зачем возвращаться? Мы с тем лугом давно друг с другом распрощались, и больше нас ничто не связывало. Как поняла я заново только что, стоя у границы Айолы – и, думаю, Уил тоже это знал, – иногда лучше не возвращаться.