Шелли Рид – Иди за рекой (страница 32)

Я сделала глубокий вдох и вошла.

Светловолосая женщина, сидящая за столом, в одной руке держала кружку с кофе, а другой заполняла какой‐то бланк. Прежде чем она успела оторвать глаза от бумаги и обратить на меня вежливый и внимательный взгляд, я успела подумать, что вот такой могла бы стать моя тетя Вив, если бы дожила до средних лет. У этой женщины был стиль и уверенность в себе, к тому же, судя по всему, она умело управлялась со множеством задач одновременно. Черно-белая табличка в прямоугольной серебряной рамке у нее на столе гласила: “Луиза Лэндон, секретарь”.

– Что случилось, моя милая? – спросила она, торопливо, но в то же время с явной готовностью помочь.

– Меня зовут Виктория Нэш, – я протянула руку, и она, отложив работу, ее пожала. – Я здесь не учусь. Но мне нужен совет.

Я рассказала о знаменитых персиках моей семьи и о планах правительства затопить Айолу. Она сказала, что слышала и о том, и о другом. Она слушала меня внимательно, сдвинув брови и забыв про остывающий кофе.

Когда я закончила описывать свое безвыходное положение, мисс Лэндон схватила трубку черного аппарата. Быстро и энергично крутя диск, она метнула в меня взгляд и заявила:

– Я знаю, мисс Нэш, кто вам нужен. Вам нужен сумасшедший ботаник.

Мисс Лэндон проводила меня наверх в кабинет доктора Сеймура Грили, предварительно коротко изложив ему мою проблему. По пути она указала через высокое окно на его лабораторию – настоящие джунгли из лоз, листьев и корней, беспорядочно произрастающих в горшках, пробирках, ведрах и аквариумах. Мисс Лэндон хихикнула и попросила меня не пугаться.

– Поверьте мне, – сказала она. – Он именно тот, кого вы ищете.

Сеймур Грили дожидался нас на пороге своего кабинета. Я еще никогда в жизни не видела профессоров, но его очки в круглой черной оправе и худощавая фигура под излишне просторным твидовым пиджаком как будто соответствовали моим представлениям. Он оказался моложе, чем я думала, и держался неожиданно нервно, но в то же время любезно. Рыжеватые волосы торчали во все стороны, будто он слишком часто их ерошил. Улыбался он смущенно, но искренне. Мне он сразу понравился.

– Персики Нэша, – сказал он, с жаром протягивая мне руку.

– Виктория, – отозвалась я, протягивая в ответ свою.

Он схватил мою ладонь и пожал ее с таким чувством, будто знакомится с очень важной персоной.

– Сеймур Грили, – представился он. – Студенты называют меня Грини[1], потому что я, видите ли, весь с головой в растениях. Прошу вас, проходите ко мне в кабинет.

Он положил руку мне на спину и подтолкнул в нужном направлении. Мисс Лэндон сверкнула удовлетворенной улыбкой и удалилась.

В кабинете царил кавардак из книг, бумаг и растений. Он сел за стол и указал мне на второй стул. Я убрала стопку бумаг и села. Он нагнулся вперед, оперевшись на оба локтя, и слушал, как я рассказываю о судьбе своего сада. Когда в конце речи я обратилась к нему с мольбой о помощи, он запустил обе растопыренные пятерни в волосы и наморщил лоб.

– Если я правильно понял, речь идет не о том, чтобы привить побеги и начать все заново? – уточнил он.

– Нет, – ответила я, сама не зная, в чем состоит мой план, пока мне не пришлось его озвучить, – я хочу их спасти. Каждое дерево до единого.

– Понятно, – задумчиво произнес он. – Даже старые? Боюсь, спасать старые деревья большого смысла нет.

Профессор был, безусловно, прав. Деревья нашего сада приносили качественные плоды дольше, чем у других, – по двадцать-двадцать пять лет, а потом начинали увядать. Дедушка Холлис и папа оба придерживались строгой схемы регулярного омоложения сада: один участок всегда был засажен покровными растениями и дожидался новой посадки привитых саженцев, когда приходило время выкорчевывать самую старую группу деревьев и превращать их в мульчу. Я прекрасно знала схему ротации, но не желала признавать, что все деревья спасти не смогу. В саду у нас сейчас был только один участок, который уже практически не плодоносил, четыре длинных ряда скрюченных старых деревьев, нежно мною любимых и посаженных в тот год, когда я родилась. Мне было бы очень больно их бросить.

– Ладно, – грустно отозвалась я. – Я согласна. Но это только один участок. А остальные – всего участков примерно дюжина – должны уцелеть.

Грини сдвинул брови еще сильнее. В глубокой задумчивости он смотрел куда‐то в направлении книжного шкафа.

– Обещать ничего не могу, – сказал он наконец и принялся подробно посвящать меня во все сложности перевозки сада.

Какие‐то из терминов, которые он употреблял, были мне знакомы, ведь не зря я всю жизнь провела среди деревьев, но другие, вроде водородного показателя почвы, ожога коры и запутанных корней, звучали чересчур заумно для сада, который всю жизнь сам прекрасно знал, как расти.

– Корни у нас сильные, – сказала я.

– О, не сомневаюсь, – отозвался он. – О ваших деревьях ходят легенды. Но сильные они в своей родной почве. Перемести их, и… видите ли, я просто хочу, чтобы вы понимали. Есть риск, что мы их все потеряем.

– Я должна попытаться, – сказала я твердо.

Голос мой звучал спокойно, но я почувствовала, как из‐за сомнений и предостережений этого человека у меня внутри шевельнулась паника. Сидя в захламленном кабинете этого незнакомого ученого, я вдруг отчетливо поняла, что без сада попросту не смогу жить дальше. Я не сумела спасти Уила, свою семью и ферму. Я больше никогда не смогу обнять своего ребенка. Но я могу спасти деревья.

– Я вас очень прошу, – проговорила я.

Он кивнул и наконец перестал хмурить брови.

– Ну, тогда и я тоже попытаюсь, – сказал он доброжелательным тоном и пригладил свои всклокоченные волосы. – Это будет непростая задача и большая честь для меня, мисс Нэш.

– Виктория, – снова сказала я, расплывшись в улыбке.

Руби-Элис выпустили из больницы на следующее утро. Ее врач, больше похожий на ковбоя – он был даже в сапогах с пряжками, сказал, что сердце у нее как старые капризные часы. Я поняла его слова так, что часы будут тикать до тех пор, пока не остановятся, и тогда уже ничего не попишешь.

Пока я помогала Руби-Элис забраться на пассажирское сиденье грузовика, из стеклянных дверей больницы вышла молодая пара. Мужчина обнимал женщину за плечи, а она как‐то слишком некрепко прижимала к груди новорожденного младенца. На его крошечной головке, выглядывающей из голубого мягкого одеяльца, красовался завиток черных как смоль волос, совсем как у Малыша Блю. Я тяжело сглотнула и уставилась на женщину, борясь с желанием выхватить у нее малыша и убежать. Когда женщина бросила на меня тревожный взгляд широко распахнутых глаз молодой матери, мне так и хотелось сказать ей, чтобы держала малыша покрепче.

Всю дорогу обратно в Айолу, по трассе 50, копирующей изгибы реки Ганнисон, я и не вспоминала о персиковых деревьях и риске, связанном с их транспортировкой. Я все никак не могла выкинуть из головы взгляд той женщины. Я думала о ее ребенке, о том, какая у него будет жизнь, справится ли его мать со своей новой задачей, и какой матерью стала бы я сама, если бы дала нам – сыну и мне – шанс.

У ворот Руби-Элис меня приветствовали голодные животные. Она спала, и я пока оставила ее в грузовике, чтобы всех накормить: сначала пятерых маленьких собак, а потом цесарок и кур. Когда одна из собачек доела, я взяла ее на руки и стала укачивать, прижав к груди и накрыв черную головку ладонью. Я и не поняла, как так вышло, но я одну за другой поднимала собачек с земли и погружала в кабину пикапа. Они принялись копошиться в ногах у Руби-Элис и запрыгивать ей на колени, и она проснулась и, протянув дрожащую руку, коснулась каждой. Я загнала кур в клетки и перенесла их вместе с мешком корма в кузов. Решение уже созрело: старушка и все ее хозяйство перебираются ко мне.

Я нашла на кухне большой пустой мешок и вошла в спальню Руби-Элис, чтобы собрать для нее какой‐нибудь одежды. В этой комнате вещей было немного и царил порядок, но цвет, как и во всем доме, преобладал розовый. Я сняла с крючка на стене два зеленых свитера и вязаную шапку и положила их в мешок. Ощущая себя мародером, выдвинула ящик комода в поисках чего‐то, что может пригодиться, – возможно, ночной рубашки или нижнего белья. Но вместо этого наткнулась на странную коллекцию предметов, аккуратно разложенных одним слоем, как в музейной витрине: ручное зеркальце из слоновой кости, пяльцы для вышивания, серебряные карманные часы, курительная трубка из красного дерева, катушка для спиннинга, куколка в муслиновом платье с раскрашенным фарфоровым лицом, два золотых обручальных кольца, связанных вместе бечевкой. Все вещи были старые и потертые, но начищенные до блеска и ничуть не запылившиеся, и, судя по эпохе, к которой их можно было отнести, все это были реликвии, принадлежавшие, как я догадалась, членам семьи Руби-Элис, которых она потеряла всех разом во время эпидемии испанки. Я не могла прочесть историю, которую рассказывали эти предметы: например, кому принадлежали обручальные кольца – ее родителям или ей самой, а кто был хозяйкой куклы – сестра, кузина или дочка? – и поняла лишь одно: эта история – о любви и печали, которая оказалась настолько огромна, что Руби-Элис с ней не справилась.

Я задвинула ящик с чувством вины из‐за того, что нарушаю личные границы. Стянула с постели два розовых лоскутных одеяла, а в гостиной бросила в мешок несколько фигурок с полок и вернулась к машине. Старушка снова уснула, прижимая к себе одну из собак. Ни та, ни другая даже не пошевелились, когда я завела грузовик и довезла всех нас до дома.