Шелли Рид – Иди за рекой (страница 10)

– На все воля Божья, – ответила мама, когда на следующее утро тетя Вив ворвалась в слезах на кухню с тирадой о своем загубленном воине.

Вив, ничуть не заботясь о том, чтобы говорить потише, стенала и спрашивала, почему же, раз Ог отныне ненавидит жизнь и все, что с нею связано, он просто не погиб на поле боя и не бросил свое тело прямо там, на берегу, рядом с телом Джимми? Мама поставила на стол две кружки кофе и велела, чтобы Вив села.

Всякий раз, когда я слышала, как мама упоминает волю Божью – а слышала я это очень часто, – я думала так: Бог что хочет, то и делает. Захочет – и позволит молодому солдату умереть на руках у старшего брата. Захочет – сделает войну, жестокость и человека, которого невозможно узнать. А объяснять Бог ничего не захочет.

Я прохромала по кухне и подняла с пола старые костыли, которые швырнул мне Ог. Я сунула их под мышки и попробовала пройтись.

Захочет Бог – и сорвет твою маму, двоюродного брата и тетю с земли, как те персики, которые кто‐то поторопился сорвать с ветки раньше срока.

Я выключила свет в кухне, чистую посуду по шкафам расставлять не стала, надела темно-синее шерстяное пальто, висящее на крючке у задней двери, ослабила шнурки в ботинке, чтобы втиснуть туда перевязанную и распухшую ногу, и поскакала на костылях кормить свиней.

Захочет – и сведет на перекрестке Норт-Лоры и Мейн-стрит двух незнакомцев и укажет им путь к любви. Но сделать так, чтобы это было просто, не захочет.

Захочет – жизнь отнимет, захочет – даст, а захочет – перевернет жизнь с ног на голову. И не захочет предупредить тебя о том, что будет дальше.

Когда с кормежкой было покончено и по долине раскинулись первые объятья утреннего солнца, я огляделась по сторонам и убедилась, что меня никто не видит. Забралась на велосипед, аккуратно пристроила костыли поперек руля и, не тратя времени на то, чтобы подумать, захочет Бог или не захочет, отправилась на поиски Уилсона Муна.

Глава пятая

Отправляясь на поиски Уила, я была готова к трудностям, но уж никак не ожидала, что одной из них станет Руби-Элис Экерс.

Руби-Элис жила в доме выцветшего коричневого цвета на густо поросшем деревьями треугольном участке земли неподалеку от нашей фермы. Хоть она и была нашей ближайшей соседкой, но, поскольку ходила с вечно кислым выражением лица и к тому же носила не снимая черную вязаную шапку на бесцветных кудрявых волосах и жила с целым зверинцем бродячих животных, мама считала ее слишком чудной и не заслуживающей внимания доброго христианина. Мы почти каждый день проходили мимо ее дома, но никогда не заглядывали в гости и не приносили по‐соседски пирога. Мама запрещала нам смотреть в сторону Руби-Элис, когда та проезжала мимо нас по городу на своем дряхлом черном велосипеде с плетеной потрепанной корзинкой, болтающейся на руле. За ней водилась привычка пристально смотреть на людей и раскрывать губы, будто приготовившись пролаять какую‐нибудь грубость, но в итоге так ничего и не сказать. Вся Айола считала ее сумасшедшей, но вполне безобидной, поэтому ее никто не трогал.

Однажды за ужином – еще в те времена, когда место за столом, позже захваченное Огом, занимала мама, – Сет с горящими глазами рассказал, как на нашей общей дороге бросил в старуху на велосипеде несколько камней, потому что она на него таращилась.

– Одним попал прям в точку! – хвастался он, ухмыляясь набитым печеньем ртом. – Но эта чиканутая как будто ничего и не почувствовала – покатила дальше!

Я думала, мама отругает Сета за жестокость по отношению к соседке или, по крайней мере, за то, что он разговаривает с полным ртом, но она как ни в чем не бывало продолжала есть ветчину – маленькими благопристойными кусочками.

– Она – черт! – расхохотался Сет.

Отец и Кэл выжидательно посмотрели на маму, но она и на этот раз ничего не сказала. И Сета понесло: его рот был как собака, спущенная с поводка и ощутившая нежданную-негаданную свободу.

– Черт во плоти, – радовался он. – И живет вон там, в сосенках!

Он стал шевелить указательными пальцами у себя над ушами, как будто это рожки, и тут мама наконец на него прикрикнула:

– Чтобы я не слышала в этом доме разговоров о Сатане!

Некоторое время спустя мы с мамой встретили Руби-Элис на Мейн-стрит: она проехала мимо нас на велосипеде. Я не удержалась и посмотрела на нее: а что, если она и в самом деле Сатана в таком неожиданном обличье, и интересно, смогу ли я это разглядеть? То, что она была страшна как черт, в этом сомнений не было. Из-под черной шапки торчали седые спутанные кудряшки. Морщинистая кожа отдавала тошнотворным голубым оттенком. Один глаз так глубоко запал в глазницу, что казалось, будто его нет вовсе. А второй – синий как лед, дикий и вытаращенный – на одно тревожное мгновенье встретился со мной взглядом.

Старуха уставилась на меня и, пролетая мимо нас, приоткрыла тонкие губы, но я услышала лишь скрип ее велосипеда и шорох камешков, разлетающихся из‐под колес. В ее плетеной корзинке дрожала маленькая потрепанная чихуахуа, черная и с острыми, как у летучей мыши, ушами.

– Ты на нее посмотрела? – сурово спросила мать, остановившись, ухватившись рукой за мой подбородок и пристально вглядываясь мне в глаза.

– Нет, мэм, – сказала я и, едва успела это проговорить, как тут же сама себя спросила, зачем соврала.

– Бедная сумасшедшая, – сказала мать, отпустила мой подбородок и, ухватив меня за руку выше локтя, продолжила путь в направлении продуктовой лавки Чапмена. – Господи, помоги.

Мать ускорила шаг, как будто хотела убежать от чего‐то опасного, хотя Руби-Элис уже исчезла из виду, и, чуть накренившись, свернула с Мейн-стрит. Я едва поспевала за матерью и все ломала голову: если сумасшедшая – Руби-Элис Экерс, то почему помощь Господа нужна нам, а не ей?

Я принялась тайком молиться за Руби-Элис. Каждый раз, когда она появлялась, я мысленно проговаривала одну и ту же коротенькую тайную молитву, торопливо, как будто в одно слово, – чтобы как можно скорее покончить с нарушением маминых наказов: ГосподиПомогиРубиЭлисЭкерсАминь. Я считала эту фразу достаточной и предельно точной, потому что в ней заключалось и безумие, и Сатана, и голубая кожа, и все остальное, что причиняло ей страдания, и к тому же это можно было произнести очень быстро и успеть отправить в сторону небес раньше, чем заметит мать. Скрывать молитву от матери было странно – ведь именно молитв ей вечно не хватало от нас с мальчиками, но ведь она давно определила Руби-Элис как человека, недостойного спасения. Не знаю, с чего мне взбрело в голову, что я одна способна вернуть соседке Божью милость, но я верила в это со всем жаром своего юного сердца. Даже в тот момент, когда она выглянула из‐за дерева и пристально посмотрела на меня, выходящую из церкви на неверных ногах и с затуманенным взором после похорон своих родных, даже в тот момент в моей ватной от горя голове промелькнуло: ГосподиПомогиРубиЭлисЭкерсАминь. Преподобный Уитт послал своих сыновей, чтобы те прогнали ее подальше от церкви. Одно из немногих моих отчетливых воспоминаний того темного дня – как я смотрю на нее, а она вскакивает на велосипед и уезжает прочь.

К той осени, когда мне исполнилось семнадцать, я давно забросила свои детские молитвы о здравии Руби-Элис и, хотя мы по‐прежнему жили по соседству, редко о ней вспоминала. Я не видела ее с середины лета, когда она промчалась мимо нашего придорожного ларька с персиками, не сводя с меня своего странного взгляда и чуть не сведя с ума Рыбака, который зашелся бешеным лаем. Я успокоила собаку, извинилась перед покупателями, приценивающимися к ранним персикам, и больше о старухе не вспоминала.

В то утро, когда я, пристроив на руль велосипеда костыли, отправилась на поиски Уилсона Муна и сначала покатила по длинной подъездной дорожке, а потом стала выруливать с нее на пыльную дорогу в город, передо мной, будто видение в бледном свете, внезапно возникла Руби-Элис Экерс. Она стояла на дороге – без велосипеда и без черной шапки. Седые волосы как‐то отчаянно топорщились пружинками вокруг мертвенно-бледного лица. Ноги торчали из потертых кожаных сапог как две белые зубочистки. На ней было выцветшее муслиновое платье, подрубленное на уровне костлявых колен, а поверх него – слои вязаных кофт, причем все – разных оттенков зеленого, настолько близких к цвету растущих вокруг сосен, что середина фигуры Руби-Элис практически сливалась с фоном, и видны были лишь обрубленные верх и низ, до того бледные, почти бесцветные. Ввалившийся глаз рассматривал меня так, будто видит впервые, а выпученный таращился с укором: казалось, она ждала меня так долго, что теперь мое появление ее рассердило.

Пытаясь ее объехать, я едва не упала с велосипеда. Она стояла, не сводя с меня взгляда и не двигаясь с места. Шишковидный глаз пробежался по моим костылям и забинтованной лодыжке. Она пощелкала языком и покачала головой.

Мне и в голову не пришло остановиться. Женщина, о которой я так тревожилась в детстве, теперь стала для меня, как и для всех остальных, не больше чем частью пейзажа. В эту секунду я восприняла ее лишь как досадную помеху на пути – вроде коровы или перегородившего дорогу упавшего дерева.

Когда она протянула ко мне руки, я испуганно отпрянула: две белые, как снег, ладони с растопыренными скрюченными пальцами ткнулись в меня, будто для того, чтобы столкнуть на землю. Я увернулась и помчалась прочь, изо всех сил крутя педали. На ходу я заметила ее дряхлый черный велосипед, брошенный среди мертвых маргариток в придорожной канаве.