Шелли Паркер-Чан – Тот, кто утопил мир (страница 8)

— Не валяй дурака. — Дыхание Третьего Принца участилось. Ему не терпелось ударить до крови, пусть и словами. — Все знают про второго сына Чаган-Тэмура. Сына, который ложится под мужчин. Бедный Чаган! Мы не понимали, как он вообще терпит тебя, невероятный позор для семьи. Ему это чести тоже не делало.

Он ел Баосяна глазами, ждал реакции. Все это выглядело так жалко. Третий Принц полагал, что его слова бьют точно в цель, ведь ему самому было бы обидно услышать подобное в свой адрес. На большее воображения не хватало.

Как же они все ненавидят Баосяна за извращенность, а у него и в мыслях подобного никогда не было.

Баосян заметил:

— Вижу, моя слава бежит впереди меня.

— Так и будешь стоять столбом и глотать оскорбления? — Третий Принц недоверчиво наморщил лоб.

— А ты ждал, что я с тобой подерусь? Если думаешь, что меня волнует фамильная честь — или даже моя собственная, — ты не знаешь моей репутации. — Баосяна охватило злое возбуждение. Как легко оказалось притворяться тем, кем его хотят видеть. — Зачем мне отрицать твои слова? Это же правда.

Загар у Третьего Принца был послабее, чем у Эсеня. Под бородкой тут же проступил румянец. Баосян сделал шаг ему навстречу.

— Я — именно такой, каким меня все считают. А ты это понял еще в Хичэту, на Весенней охоте, верно? Как только впервые увидел меня. Еще до того, как узнал, что обо мне болтают…

Третий Принц рявкнул:

— Да на тебя посмотреть достаточно! У тебя на лбу написано, чем ты балуешься. Что тебя заводит.

— Да. Вот такой я извращенец! — Тысяча чужих голосов из прошлого говорила устами Баосяна, разжигая его злобу. — Вообрази все эти постыдные, бесчестные поступки, от которых в отвращении отшатнется любой нормальный мужчина. Представь, какое наслаждение я от них получаю.

Третий Принц не сводил с него глаз. Колотится ли у него сердце? Сердце самого Баосяна билось спокойно, как никогда. Он предвкушал дальнейшее без капли возбуждения. В нем осталась только густая чернота гнева. Он добавил шелковым голосом:

— Подумай, зачем я сюда явился.

Он быстро шагнул вплотную к Третьему Принцу и положил руку ему на колено.

Принц уставился на него расширившимися глазами, но тело выдало молодого человека, отвечая на неловкое прикосновение Баосяна. Того захлестнуло садистское ликование. На меня смотреть стыдно? Себя постыдись… Еще секунда. Затем Третий Принц взвился над креслом и ударил его кулаком в лицо.

Каким-то чудом Баосян удержался на ногах. В ушах звенело. Щека горела огнем. Это он тоже проходил, и не раз: очередной воин демонстрирует свое физическое превосходство, пока жертва корчится от боли. Разве не все они отметились по очереди? Сначала его отец, а потом остальные воины — все, кроме Эсеня. Вот в чем ирония. Эсеня всю его жизнь учили наносить раны, но ему никогда не требовалось бить Баосяна, чтобы причинить тому боль.

Ну что, братец, научился я в конце концов давать сдачи?

— Жить надоело? — выплюнул Третий Принц. Вместо румянца он пошел гневными пятнами. Но и гнев его был предсказуем: яростная, инстинктивная попытка оправдаться — это все извращенность Баосяна, и ничего более, сам я ничего не чувствую и не хочу. Хочет и позорится Баосян, а я тут ни при чем.

Вряд ли это что-то меняло. Признал Третий Принц свои наклонности или нет, его отец уже смотрел на сына с ненавистью.

Баосян опустился на колени. Принц не шелохнулся.

Любимая куртизанка Баосяна в Аньяне была очень сведуща в поэзии и умела его рассмешить, но ее истинный талант был в другом. Он помнил, как прохладные рукава скользили по коже, пока он изнывал от нетерпения. Легкие, словно бабочка, прикосновения, склоненная голова… Казалось, это было невообразимо давно. Осколок безмятежных дней до того, как все рухнуло.

Впрочем, и тогда жизнь не была спокойной. Еще миг он предавался ностальгии — а потом с головой окунулся во тьму.

Третий Принц ухмыльнулся:

— Посмотри на себя — умоляешь, чтобы тебя унизили. Да ты вообще хуже всех. Выбирая, кого пнуть первым, уличного пса или тебя, я выбрал бы тебя.

Баосян взглянул на его юное жестокое лицо, в обрамлении ниспадающих воинских кос, и с трудом скрыл презрение. Воины так гордятся своей стойкостью перед лицом физической боли, но не могут вынести ни минуты того позора, на который обрекают Баосяна при любой возможности. Он зло подумал: «Ну и кто из нас сильней?»

— Верно, — согласился он. — Я хуже всех.

Снаружи Сейхан протянул ему платок. По дороге Баосян прижимал его к ссадине под глазом. Распухшие губы пульсировали болью. И только у западных ворот Императорского Города Сейхан наконец произнес с завидным спокойствием:

— Итак, сын врага моего врага — мой друг. Он обещает вам свое покровительство?

— За то, что я один раз поиграл на флейте? Нет! — Сам процесс его не вдохновлял, однако боль в губах и челюсти вызывала ощущение достигнутой цели. — Но со временем — да. Он молод, а я даю ему то, на что он никогда не рассчитывал. Ему просто нужно привыкнуть.

— И сколько он будет привыкать? — Судя по виду, Сейхан пытался оценить намерения Императрицы и шансы Баосяна выжить без могущественного покровителя. Сколько он продержится — неделю, две, четыре?

Баосян издал короткий смешок:

— Понятия не имею!

Они бегло показали деревянные пропуска чиновников стражам у ворот и перешли через ров в городскую часть Ханбалыка. Несмотря на необъятные размеры города, его улицы отличались такой прямизной и шириной, что, стоя у одной городской стены, можно было увидеть противоположную — за исключением тех мест, где обзор заслонял Императорский Город. По ночам улицы бурлили повозками, всадниками, пешеходами. А ведь до того момента, как Мадам Чжан перекрыла Великий канал, в городе, вероятно, проживало в два, в три раза больше людей. Сейчас это трудно вообразить.

Новое обиталище Баосяна располагалось в скромном закрытом дворике, в чиновничьем квартале, недалеко от внешней западной стены. Неприметная кирпичная ограда отсекала гомон торговцев снедью на суетной улице у Ворот Пинчжэ. В пустынном дворике на ветках хурмы зеленели бочками немногочисленные плоды. Внутри все было еще печальней. Кроме пары-тройки личных принадлежностей, остальные пожитки Баосяна ждали своего часа в запертых сундуках посреди гостиной.

Сейхан оглядел их с неудовольствием.

— У вас целая комната набита золотом, а вы зачем-то выбрали такую халупу. Здесь страшнее, чем у прокаженного за пазухой.

Баосян понимал его чувства. Резиденция в Аньяне отвечала вкусу хозяина до мелочей: изящная мебель, керамика, рисунки. Все это там и осталось.

— Не стесняйся. Можешь на собственное жалованье обставить тут все в привычном тебе стиле.

Сейхан бросил на него кислый взгляд и вышел. Аудиенция у Третьего Принца взбодрила Баосяна, но теперь, в окружении избранных сокровищ из прошлой жизни, усталость мстительно накатила с новой силой. Было ясно: даже если прилечь на какую-нибудь из местных чудовищных кроватей в северном стиле и ухитриться задремать, пробуждение наступит спустя несколько минут. Выспаться, пусть даже только сегодня, хотелось больше жизни. Бесконечные бессонные ночи выматывали, превращали существование в пытку.

Комната медленно остывала. Знакомый холодок струился от стен, поднимались дыбом волосы на загривке — Баосян мгновенно понял, что Эсень здесь. Развернулся рывком. Сердце заколотилось сильно, до тошноты. Присутствие Эсеня всегда ощущалось безошибочно, более реальное и сильное, чем при жизни. У Баосяна от него все поджилки тряслись.

Позади него клубилась стайка призраков, и пыль сияла вокруг них, как гало. Их глаза слепо смотрели сквозь спутанные пряди распущенных волос, белые лохмотья висели неподвижно, будто на статуях. Но на них ему как раз было плевать. Взгляд в бесплодной ярости скользил по безжизненным лицам, ища одно, знакомое. Лицо того, кто прятался.

Это бесило не меньше, чем постоянные пробуждения — раз за разом, до слез.

— Я знаю, что ты здесь! — закричал Баосян. Собственный голос эхом вернулся к нему, тонкий от напряжения. Вот так Эсень теперь мучает его. Сколько раз Баосян съеживался, узнав брата, сколько раз оборачивался рывком, с сердцем, сжавшимся, как осьминожья ловушка, от ужаса и предвосхищения встречи, — ведь за спиной стоит Эсень! Но каждый раз, стоило лишь обернуться, призрак ускользал из поля зрения, точно дразня его.

Появление духа вышибло Баосяна из колеи. Он взорвался гневом — словно под кожей не осталось ничего, кроме тьмы, рвущейся наружу. Тьма стала его новым сердцем, упивающимся позором и бесчестьем. Тьма подкатила к горлу и его дрожащими губами обратилась к призраку:

— Ты думал, что со мной покончено? Думал, мы квиты? Ты никогда не отличался воображением, братец! Ты и представить себе не можешь, что я с тобой сделаю.

Он вытянул руку. Бледные, тонкие пальцы дрожали от ярости. Пальцы ученого, которого никто никогда не боялся.

— Подумай, насколько ты презираешь и ненавидишь меня. Подумай, что мои прикосновения бесчестят, позорят все, к чему я прикасаюсь. А я ведь стану человеком, которого считают истинным воплощением вашей драгоценной монгольской империи. Увидишь, я стану Великим Ханом и уничтожу всех и все, что вы цените, во что верите, ради чего живете и умираете. Я разрушу ваш мир.

Когда он раскрыл ладонь, Мандат Небес взвился над ней, шипя от чистого, недоброго наслаждения. Не светом, а мраком было черное пламя на его ладони, и этот мрак изливался из него, пока не затопил комнату.