Шелли Паркер-Чан – Тот, кто утопил мир (страница 65)

Но Госпоже Ки было не до Баосяна — самой уцелеть бы!

— Великий Хан, не верьте безрассудным словам служанки! На ранних сроках происходит столько выкидышей. Женщины знают. Лекарю Великого Хана это тоже известно! Сердце девушки горюет, ищет несуществующую причину своей утраты. Не найдя виноватых, она просто ткнула в меня пальцем, назло! — Хрупкий нефрит дал трещину, под каменной скорлупой обнаружилась чистая воля к жизни. — Простой здравый смысл против ее клеветы! Если я подлила одно и то же снадобье и служанке, и Императрице, то почему одна потеряла ребенка, а другая…

Догадка вспыхнула в ее глазах. Скрыть ее Госпожа Ки не успела. Горькая ирония промелькнула на лице Великого Хана. Впервые он стал похож на собственного сына.

— Обыщите покои наложницы.

Евнухи управились быстро. Если бы Госпожа Ки догадалась избавиться от улик… но вдруг снадобье снова понадобится? Когда евнухи выложили перед горничной несколько бумажных сверточков в ряд, та уверенно сказала:

— Вот этот.

Другие евнухи принесли поднос с чайником и одной-единственной пиалкой.

— Если это действительно просто чай, — сказал Великий Хан, — вреда от него никому не будет. Так ведь, Госпожа Ки?

Госпожа Ки вскинула голову, гордая и несломленная. Главный евнух Великого Хана заварил чай и подал ей дымящуюся пиалку. Она знала, что проиграла, но, по крайней мере, сыграла свою партию не хуже других.

Едва Госпожа Ки потянулась за чаем, Великий Хан холодно произнес:

— Не ты.

Его глаза, тусклые от ненависти, задержались на лице наложницы, и он бросил своему евнуху:

— Поднесите Третьему Принцу.

На Госпожу Ки было страшно смотреть. Ее спектакль длиной в жизнь развеялся дымом за один миг, обнажив правду о том единственном предательстве, которое Великий Хан не простил бы своей наложнице никогда: сына она любила больше. Госпожа Ки закричала:

— Нет!

Главный евнух подбежал к Третьему Принцу и поднес ему пиалу. Тот медлил, переводя взгляд с матери на отца и обратно.

Даже сквозь собственное хриплое дыхание Баосян слышал тот звук. Он шел со всех сторон, давил на него, как океан, топил.

С того самого момента, как на Весенней Охоте Великого Хана Баосян впервые увидел несчастного, отчаявшегося мальчишку, который смотрел на него через стол презрительно и зачарованно, он знал, что сделает. И к чему приведет его поступок.

Теперь он все видел ясно, словно Мандат дал ему особое зрение. Вот Третий Принц повернулся к матери спиной, взял с подноса пиалу. Госпожа Ки не успела ему помешать. Она поняла, что Третий Принц уже не верит в ее готовность отдать за сына жизнь. Не верит, что все делалось ради него.

Перед мысленным взором Баосяна Третий Принц поднял пиалу, иронически отсалютовал Великому Хану, и залпом осушил ее.

В глазах у Баосяна потемнело, словно тьма наконец заполнила его изнутри до макушки. Как-то он умудрился устоять на ногах. Шатаясь и спотыкаясь в снегу, точно сломанная кукла, он машинально зашагал прочь. Его гнал один бездумный инстинкт: не видеть, как умрет Третий Принц.

Не смотреть на дело рук своих.

Баосян резко остановился в переулке. Высокие каменные стены отбрасывали холодную сплошную тень. Снег уже превратился в месиво под чужими сапогами и копытами, но под ним был белый песок, неотличимый от снега. Точно выбеленные кости. Позади Баосяна поднимался в небо пронзительный крик. Вопль материнского горя летел к Небесам, взмывая все выше, точно лента корёской танцовщицы.

Мир кружился. Баосян уже не понимал, спит он или бодрствует. Он угодил в ловушку кошмара. Его поглотил сон, который он не хотел видеть. Все, что однажды случилось, повторяется снова, и нет спасения от прошлого. Сон оказался воспоминанием.

Так уже было.

Он вспомнил, с каким победоносным чувством бежал по белому мраморному мосту от Эсеня и Оюана, обратно в разрушенный императорской зал Бяньляна. Прощай, братец. Ощущая непривычную тяжесть доспеха, он воображал себя самым сильным, жестоким, безупречным. Обсидиановым ножом, который вспарывает плоть одним касанием. Баосяна с ног до головы пронизывала свирепая дрожь. Он не мог насытиться этой картиной: Эсень потрясенно смотрит на него, осознав, какую роль брат незримо сыграл в предательстве Оюана. Вот теперь Эсеню наконец-то больно. Баосяна охватило чистое, злорадное удовольствие: он смог, смог достать брата! И ничего ему больше не надо. Эту победу можно смаковать вечно.

Баосян пробежал почти через весь зал, когда его ударило осознание. Физически точно кулаком под дых. Он упустил что-то ужасное и очень важное… настолько важное, что теперь, когда прорезалось осознание, мир остановился от ужаса. Эсеня ведь убьют.

Баосян еле удержался на ногах. Смерти Эсеня — вот чего он добивался. К этой цели вел его гнев. Он раз за разом воображал гибель брата, и рот наполнялся яростным, радостным привкусом крови. Однако каким-то невообразимым образом он до сих пор не понимал, что все это происходит — на самом деле.

Его развернуло и погнало обратно, туда, откуда он пришел. В мире не было ничего, кроме отчаянной жажды успеть. Мышцы устало дрожали, сражаясь с тягучим воздухом кошмара. Он бежал, спотыкаясь, к единственному, что осталось от мира: к огромным двойным дверям, открытым в белое зрячее небо и залитый кровью пейзаж под ним. Надо добраться до дверей, надо добежать до Эсеня. Зачем — он не знал.

Баосян не успел.

Он остановился в дверном проеме. Откуда-то сверху донесся потусторонний, мелодичный перестук. Под куполом разрушенного зала покачивались старые бамбуковые колокольцы. Звук у них был пустой, сухой, надтреснутый. Ноты пробегали порывами, как рябь по озерной глади ветреным весенним днем. Колокольцы все не смолкали, колеблемые невидимым сквозняком. А Баосян смотрел на неподвижный пейзаж. На дело рук своих.

Эсень уже однажды умирал. Он умер в ту летнюю грозу, когда отец вынес плачущего от страха и горя Баосяна во двор. Баосян до сих пор помнил то всепоглощающее, захватившее его целиком чувство. Он не просто поверил, что брат погиб, но пережил его смерть всем своим существом. Это был конец света.

На следующий день он прокрался в комнату Эсеня и обнаружил там брата. Тот спал. Он, наверное, вернулся сразу после бури. Даже спящий, он лучился энергией — жизнь пульсировала в нем, целом и невредимом. Баосян забрался на кровать и сел рядом, созерцая спящего с изумлением на грани обожания.

— Баосян, — Эсень открыл глаза и сонно улыбнулся брату. — Ну, чего ты плачешь?..

Он не знал, что умер и воскрес, что случилось чудо.

Но на этот раз чуда не произошло.

Баосян смотрел, как Оюан баюкает мертвого Эсеня, а по мрамору растекается багрянец. Колокольцы звонили по ним, и от этого призрачного звука все казалось нереальным. В мире всегда был Эсень. Что бы Баосян к нему ни чувствовал в каждый отдельно взятый момент, он был. Баосян не мог постигнуть иного мира. Но невозможное, к которому он стремился, вкладывая в желание всю свою ярость и боль, осуществилось.

Колокола сливались с воплем Госпожи Ки. Этот звук накатывал на Баосяна пронизывающими волнами. Баосян превратился в пятнышко на поверхности черного солнца, на поверхности такого необъятного чувства, что вместить его никому не под силу. Он вспомнил, как лежал в темноте рядом со спящим Третьим Принцем, ощущая живое тепло его тела, и думал: не бросить ли все это? Не бросил. И вот теперь Третий Принц мертв, и сделанного не воротишь.

Его неудержимо трясло. Именно призрак подначивал его тогда, когда еще не поздно было остановиться. Призрак, который — вдруг понял Баосян — наблюдает за ним и сейчас. Черная волна поднялась и сокрушила его изнутри. Он распадался на части, растворялся, разрывался от неподъемного гнева. Хуже муки он не испытывал. И ведь все из-за призрака. Не иначе, призрак искушал его залить все вокруг отчаянием и болью. Баосян весь превратился в гнев, мир превратился в гнев. Он услышал собственный крик:

— Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу! Ненавижу!

Но это была ложь. Всегда, с самого начала.

Для Баосяна наступил конец света. Тьма захлестнула его, и хуже чувства не нашлось бы во всем мире. Но то был не гнев. И не месть. И не отвращение. Как осколок зуба торчит из воспаленной десны, так ярость Баосяна оказалась лишь верхушкой скрытого чувства.

Он не ненавидел Эсеня. Он любил брата, даже когда тот его обижал. Любил, даже когда тот ненавидел. Именно любовь раздувала обиду до небес, хотя со стороны этого было не видно.

Баосян сполз по стенке в снег. Прижался щекой к ледяной поверхности и зарыдал. Тьма застилала ему взор, поднимаясь из самого нутра. Черная кровь, черная кровь без конца, мрак и разрушение.

Ему казалось, что призрак сидит напротив, точно так же прижавшись щекой к стене. Баосян перестал понимать, где он сам, а где Эсень. Призрачное касание обжигало смертельным холодом, и Баосян знал, что этот ожог никогда не пройдет.

Он бы никогда не сделал ничего подобного, если бы не призрак. Не предал бы и не обрек на смерть тех, кто был ему дорог. Да и Мандат не обрел бы. Но какой у него был выбор, если это — единственный способ заставить Эсеня понять глубину его боли?

Сам почувствуешь — узнаешь.

17

Озеро Поян, окрестности Наньчана

Берега узкой речушки густо заросли белым тростником. Туман затягивал заросли, пока не стало казаться, что они плывут в белой пустоте. Флот Чжу двигался одной колонной. Легкого ветра как раз хватало, чтобы обойтись без весел. Примятые фонарем паруса поскрипывали. Матросы — пиратки Фана — выверяли курс. Воины Чжу и артиллерия сгрудились на средней и нижней палубах. Ее корабль-флагман с белыми мачтами, самый крупный из всех, шел первым, если не считать маячащего впереди лоцманского судна с фонарем на корме.