– Мне плевать, будь ты хоть сто раз любимчик Архиепископа, – сказал Жюльен, прижимая клинок к моему горлу. Он на несколько лет старше нас с Жаном-Люком, но макушкой едва достает мне до подбородка. – Когда шассер Делькур уйдет в отставку, его пост займу я. Отбросу никогда не получить балисарды.
«Отброс». Так меня прозвали здесь, узнав, где меня нашли.
Жан-Люк ударил Жюльена в живот, и мы кинулись бежать.
И вот я решительно направляю клинок на Жана-Люка. Я не отброс. Я достоин внимания Архиепископа. Достоин его любви. Достоин стать шассером. Я им всем еще покажу.
Маленькие руки коснулись моего плеча и потянули на кровать. Я, даже не задумываясь, сел. Губы у меня дрожали. Я яростно боролся с отчаянием, которое грозило поглотить меня. С безнадежностью. Его больше нет. Архиепископа больше нет, он никогда не вернется.
Я убил его.
Толпа одобрительно кричит – так громко, что я почти не слышу, как рычит от боли Жан-Люк. Я не останавливаюсь. Не колеблюсь. Униформа мне мала, к горлу подкатывает тошнота, но я бью быстро и четко – и выбиваю меч из руки Жана-Люка. Обезоруживаю его.
– Сдавайся, – говорю я и наступаю сапогом ему на грудь. От возбуждения у меня кружится голова и туманятся мысли.
Я победил.
Жан-Люк скалится, держась за раненую ногу.
– Сдаюсь.
Капитан Оран встает между нами и поднимает мою руку.
– Вот и наш победитель!
Толпа безумствует, и громче всех мне аплодирует Селия.
Кажется, я ее люблю.
– Мои поздравления, – говорит Архиепископ, выходя на арену, и крепко меня обнимает. – Я очень тобой горжусь, сын мой.
Сын.
В его взгляде светится такая гордость, что у меня начинают слезиться глаза. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Я больше не отброс. Я сын Архиепископа – шассер Диггори, – и мое место здесь. Я обнимаю Архиепископа в ответ так крепко, что он охает, смеясь.
– Спасибо, Отец.
Позади нас Жан-Люк сплевывает кровь.
– Я убил своего отца, – прошептал я.
Лу погладила меня по спине.
– Я знаю.
Ее губы касаются моих, и меня захлестывает тепло. Поначалу она целует меня медленно, робко, будто боится. Но ей вовсе незачем бояться меня.
– Селия, – выдыхаю я, изумленно глядя на нее.
Она улыбается, и весь мир замирает от ее красоты.
– Я люблю тебя, Рид.
Я снова чувствую прикосновение ее губ и забываю о скамье в исповедальне, забываю о пустом храме, который окружает нас, забываю обо всем, кроме Селии. Селии, которая стоит передо мной. Селии, которая вплетает пальцы мне в волосы. Селии…
Дверь распахивается, и мы резко отстраняемся друг от друга.
– Что здесь происходит? – потрясенно восклицает Архиепископ.
Пискнув от ужаса, Селия прикрывает рот, ныряет ему под руку и убегает прочь. Архиепископ неверяще смотрит ей вслед. Наконец он оборачивается ко мне. Оглядывает мои растрепанные волосы, разрумяненные щеки, опухшие губы.
Вздохнув, Архиепископ протягивает мне руку и помогает встать.
– Пойдем, Рид. Похоже, нам многое следует обсудить.
Только он один во всем мире заботился обо мне как отец. Слезы бежали все быстрее, заливая мне рубашку и руки. Омерзительные, навеки запятнанные убийством руки. Лу ласково обняла меня.
Трава на поляне покрыта кровью лу-гару. Как и лепестки диких цветов, и берег реки, и моя балисарда. Как и мои руки. Я пытаюсь незаметно вытереть их о штаны, но Архиепископ все равно видит. И осторожно подходит ко мне. Братья расступаются перед ним, низко кланяясь.
– Не стоит понапрасну скорбеть о них, сын мой.
Я смотрю на труп, который лежит у моих ног. Тело, еще недавно волчье, после смерти вновь обратилось в подобие человека. Темные глаза оборотня невидяще смотрят в летнее небо.
– Он не старше меня.
– Оно, – поправляет меня Архиепископ мягко. – Оно было не старше тебя. Существо, нечистое отродье, но не человек, как мы с тобой.
На следующее утро он кладет мне в ладонь медаль. Крови на моих руках больше не видно, но она все равно есть.
– Ты доблестно послужил королевству, – говорит он. – Капитан Диггори.
– Мне очень жаль, Рид.
Плечи у меня дрожали, но Лу обнимала меня все так же крепко. По ее щекам тоже текли слезы. Я крепко прижал ее к себе, едва дыша – каждый вдох обжигал, причинял боль, – и уткнулся лицом ей в шею. Наконец я позволил скорби взять верх. Поглотить меня. И она накрыла меня волной слез и рыданий, боли и горечи, стыда и сожаления. Я захлебнулся, не в силах сдержать эту волну. Я мог лишь цепляться за Лу – за своего друга, свое пристанище, свой дом.
– Мне очень жаль.
Я не колеблюсь. Не размышляю. Лишь быстро выхватываю второй кинжал из ножен и бросаюсь вперед, мимо Морганы. Она вскидывает руки, с ее пальцев срывается огонь – но пламени я не чувствую. Золотой свет окутывает мою кожу, защищая меня. Но мысли разбегаются. Откуда бы ни взялись силы в моем теле, разум они покинули. Я спотыкаюсь, но золотая нить ведет меня за собой. Следуя за ней, я перемахиваю через алтарь.
Архиепископ широко распахивает глаза, осознавая, что я собираюсь сделать. Он издает тихий, умоляющий стон, но поделать ничего не может – я прыгаю на него.
А затем вонзаю свой нож ему в сердце.
Все еще изумленный и растерянный, Архиепископ обмякает и падает мне в руки.
– Я тоже сделал для тебя все, Лу.
И с этими словами, глядя, как его гроб исчезает из виду, чувствуя, как в толпе растворяется последняя память о нем, я отпустил Архиепископа с миром.
Нечто новое
Не знаю, как долго мы с Ридом просидели в той постели в объятиях друг друга. Я столько времени провела неподвижно и так замерзла, что теперь у меня все болело, но отпустить его я не смела. Я была ему нужна. Риду нужен был человек, который будет его любить. Утешать. Чтить и оберегать. Я бы посмеялась над тем, как иронично все сложилось, не будь это так печально.
Много ли людей на свете по-настоящему любили Рида? Маленького мальчика, забытого среди мусора и превратившегося в мужчину в униформе? Двое? Трое? Я знала, что люблю его. И Ансель тоже. Мадам Лабелль была Риду матерью, и Жану-Люку он тоже когда-то был дорог. Но наша к нему любовь, если задуматься, была очень недолгой. Ансель полюбил его лишь недавно. Мадам Лабелль его бросила. Жан-Люк – возненавидел. А я… при первой же возможности от него отказалась. Нет, каким бы ни был Архиепископ ненавистником и лицемером, именно он любил Рида больше и дольше всех. И я всегда буду благодарна ему за это – за то, что он стал Риду тем отцом, каким не стал для меня.
Но теперь он был мертв.
Солнце скрылось за окном, и плечи Рида наконец перестали дрожать. Рыдания его постепенно стихли, но он обнимал меня все так же крепко.
– Он бы меня возненавидел, – сказал Рид наконец, и я ощутила на своем плече свежие слезы. – Если бы он узнал, то возненавидел бы меня.
Я погладила его по спине.
– Он бы просто не смог возненавидеть тебя, Рид. Он тебя обожал.
На миг повисла тишина.
– Он ненавидел самого себя.
– Да, – мрачно согласилась я. – Думаю, так и было.
– Я не такой, как он, Лу. – Рид чуть отстранился и посмотрел на меня, все так же обнимая за пояс. Его лицо раскраснелось, глаза опухли. На ресницах блестели слезы. Но там, за пеленой скорби, таилась надежда, такая яркая и острая, что я могла бы о нее порезаться. – Я не питаю ненависти к себе. И к тебе тоже.
Я осторожно ему улыбнулась, но промолчала.
Рид отпустил меня, коснулся ладонью моей щеки и робко провел пальцем по моим губам.
– Ты все равно мне не веришь.
