Шарон Ли – Дракон Кристалла (страница 6)
Она медленно позволила себе выйти из состояния размышления и открыла глаза. Руул Тайазан продолжал спать в объятиях своих пут. Она образовала его сосуд таким образом, чтобы он приносил ей удовольствие – и он приносил ей большое удовольствие сейчас, вытянувшись на плитках, с золотистой кожей, которая все еще слабо светилась за счет заключенной в нем энергии. Хотя это было предсказано преподавательницей биологии, она нашла первое совокупление рождения неожиданно приятным – и, взирая на то, что стало инструментом этого наслаждения, она испытала учащение дыхания, мягкий спазм в животе, легкое покалывание.
Она рассмотрела эти состояния – все они были биологическими – и нашла в них неоспоримую логику. Тум-залиат, вошедший в приготовленный для него сосуд, превращался в биологическую единицу. И потому было понятно и симметрично, что самые прочные из множества уз, которые привяжут его к доминанте, также будут биологическими. То, что создание этих уз приносило наслаждение, служило гарантией успеха.
Ее оболочка посылала мощные сигналы: биологическая память питала предвкушение. Ощущения были интересны своей силой, и она собралась было подавить их, но потом передумала.
Она загрузила не слабого тумзалиата, а залиата. И следовало укрепить все то, что привязывало Руула Тайазана к ней.
Пока она сбрасывала с себя одеяние, ей пришло в голову, что айлохины вряд ли захотели бы, чтобы она так полно подчинила залиата своей воле, но она едва обратила внимание на эту мысль, которую заглушала буря биологического желания.
С дрожащей от напора чувств оболочкой она потянулась мыслью, пробудила и подготовила Руула Тайазана, поднялась над его бедрами и…
«Подожди».
Его мысль накатила прохладной и холодящей волной зеленых тонов, едва заметно мерцающей на краях лентой серебристого страха.
Этот страх пронзил ее, и она чуть отстранилась от своей полной страсти оболочки и посмотрела на него.
«Многое произошло, – сказала она ему, – и ты мог забыть, что уже испытал этот акт и увидел, что он дает наслаждение».
«Я помню акт. – Его мысль прошла более быстрой рябью и стала менее прохладной. – Но не наслаждение».
«Позволь я тебе напомню».
Она подышала на соответствующие системы и увидела, как его холодок тает в пламени. Скованный путами сосуд напрягся, приподнимая бедра ей навстречу.
Вернувшись в свою оболочку, она открыла себя и встретила его.
«НЕТ!»
Его мысль была бурной: жарким хаосом страха, наслаждения, потери и желания. Улыбаясь, она приняла ее в себя и почувствовала, как нечто новое сплелось из их соединившихся сущностей – и вспомнила один кристальный миг: танец залиатов, соединяющих свои энергии. А потом наслаждение резко усилилось, прогоняя все мысли.
«Зачем?»
Мысль была зеленой и острой, окаймленной каким-то низменным чувством, для которого у нее не нашлось названия. Она приподнялась на локте и посмотрела на Руула Тайазана на всех доступных ей уровнях.
Физически он продолжал лежать в своих оковах: волосы потемнели от пота, золотистая кожа в испарине. Его оболочка еше светилась, но слабо, едва заметно. Скоро свечение прекратится совсем: биология победит.
На втором уровне он представлял собой прекрасную картину: изящная и стройная сила, связанная путами биологии. Несмотря на эти путы, его сущность уходила далеко на третий уровень, а полдюжины тонких светло-зеленых лучей пробивались даже на четвертый.
Вернувшись в свою оболочку, она очистилась, села, призвала одеяние и, наконец, встретилась с ним взглядом.
«Это необходимо, чтобы завершить соединение», – ответила она спокойно, ибо преподавательница философии решительно требовала: как только подчиненный вновь обретет свой разум, ему следует продемонстрировать факты его нового существования. Тогда он поймет бесполезность бунта и придет к выводу, что его единственный путь – это подчинение той, которой принадлежит власть над его существованием.
«Я не хочу быть связанным!»
Его взгляд был жарким.
Она приподняла плечо.
«Здесь вес имеет не твое желание, а мое».
Легкая волна золота и черного дерева. Она решила, что это – улыбка. И отчаяние.
«А мне казалось, что здесь правят гордые айлохины».
«Это так, – ответила она. – Мы – я и ты – существуем, чтобы выполнять их работу».
«Ты – возможно, – был его ответ. – Но не я».
Он мотнул головой, насколько это позволял ему зажим, попытался высвободить одну руку, потом – другую.
«Отпусти меня».
Это не было приказом – тому препятствовал серебряный край страха. И она не видела ничего дурного в том, чтобы позволить ему такую малость.
«Конечно».
Она бережно сгустила воздух у него под головой, чтобы сосуд не получил повреждения, а потом мыслью убрала оковы.
Освобожденный, он лежал на холодных плитках, закрыв глаза. Потом медленно согнул правый локоть, передвинул правую ладонь на свою нагую грудь, погладил кожу – и вздрогнул.
«Освободи меня от этого предмета».
«Твой сосуд. Твое тело, – объяснила она ему. – Это невозможно».
Его грудь поднялась и опустилась.
«Я ограничен этим заключением. – Его мысль снова стала прохладной, лишенной как страха, так и удовольствия. – Если ты хочешь распоряжаться силой, отпусти меня».
Можно подумать, он моментально не поменял бы силовые линии и не исчез из ее поля досягаемости! Она наклонила голову, признавая его хитроумие, но…
«Это невозможно, – мысленно повторила она свой ответ. – Смотри».
Осторожно, мягкими, отмеренными порциями, она передала ему соответствующие разделы биологической теории. Сначала он сопротивлялся ее прикосновению, пока не понял, что она ему предлагает – а тогда жадно стал захватывать знания.
Последовала пауза, в течение которой он оценивал информацию.
Наблюдая за ним, она видела блестящую картину его мышления, пока он усваивал факты, уловила мерцание недоумения – и ощутила его прохладное прикосновение внутри своего разума… за ее барьерами! В самом тайном ее средоточии!
«Прекрати!» – приказала она.
Он послушно прервал поиски, но не ушел.
«Эти стены могут выдержать волю айлохина», – заявила она и на этот раз почувствовала
«Айлохины – неуклюжие глупцы, – передал он ей, не беспокоясь о том, что его подслушают. И, вырвав из ее средоточия полуоформившуюся мысль, дал ответ: – Даже самые прочные стены не могут отделить себя от себя. Мы – одна мысль и один щит. Разве не этого ты желала, когда заставила нас соединить наши сущности?»
Он прикоснулся к чему-то в ее незащищенном сознании – к чему-то слегка поблекшему… и изменившему форму.
«А, я вижу. Ты надеялась на нечто не столь равноправное. Ты должна была иметь неограниченный доступ к тому, чем являюсь я, а мне полагалось принимать те крохи, которые ты пожелаешь даровать. Все эти ловушки, глушители и приемники, вплетенные в мое тело. Они по-своему тщательно и хитроумно устроены. И все это было сделано, чтобы служить айлохинам?»
«Да».
«Зачем? – Его мысль теперь была не зеленой, а огненно-синей. – Или ты не знаешь, ради какой цели ведешь свое существование?»
«Чтобы уничтожать всех, кто выступает против айлохинов, – моментально ответила она, поскольку это было самым первым уроком. – Чтобы помогать созданию вселенной, которая отразит великолепие айлохинов».
«И какой будет твоя награда за твою помощь в создании этой великолепной новой вселенной, которая будет так хорошо подходить айлохинам?» – спросил Руул Тай-азан.
Его мысль была заостренной, как у преподавательницы биологии, и скорее всего он позаимствовал это из ее опыта!
Она напрягла все свои силы, вытолкнула его из своей сердцевины и резко подняла стену.
«Тебе не дозволено!» – резко бросила она и подкрепила мысль укусом, чтобы он ее запомнил.
Молчание. Он пошевелил головой, касаясь плиток пола, не открывая глаз. И потом…
«Да, госпожа», – кротко ответил он.
Это было простое упражнение, рассчитанное на то, чтобы доминанта и подчиненный привыкли работать как единая ячейка. «К несчастью, – подумала она, позаботившись о том, чтобы эта мысль была хорошо экранирована, – оказалось, что Руул Тайазан все еще не принял новые условия своего существования».
Хотя он не делал новой попытки пробиться сквозь ее стены, не выражал презрения к айлохинам и не делал никаких попыток предотвратить дальнейшее установление связи между ними, он не упускал ни единой возможности попытаться сопротивляться ее доминированию, так что даже самое простое упражнение превращалось в войну одной воли против другой.
Как и на этот раз.
Три раза она открывала между ними рабочий канал и забирала его силу, чтобы зажечь огонь в созданном ею очаге.
В первый раз он закрылся, выдержав даже ее самые сильные требования. Однако бунт дорого ему обошелся, поскольку она управляла его доступом к средствам возобновления его сущности.