Шарлотта Гилман – Желтые обои. Женландия (страница 2)

Тут он меня обнял, назвав блаженной дурочкой, и сказал, что готов жить хоть в подвале, если мне этого хочется, и по такому случаю даже организует его побелку.

И всё же он прав насчёт кроватей, окон и всего остального.

Комната действительно просторная и удобная, любому понравится, и уж конечно, я не настолько глупа, чтобы причинять ему неудобства из-за своей прихоти.

К тому же она мне даже начинает нравиться – всё, кроме этих жутких обоев.

Из одного окна я вижу сад – таинственные тенистые галереи, буйные заросли старомодных цветов, кусты и сучковатые деревья.

Из другого открывается чудесный вид на залив и небольшую пристань, принадлежащую поместью. К ней от дома ведёт дивная тенистая аллея.

Я часто представляю себе, что по этим бесчисленным дорожкам и галереям гуляют люди, но Джон говорит, что я ни в коем случае не должна поддаваться подобным фантазиям. Он считает, что при моём активном воображении и склонности к сочинительству нервное расстройство вызовет всевозможные фантастические видения и что я должна взять в кулак всю свою волю и здравый смысл, чтобы этого не допустить. Вот я и пытаюсь.

Иногда я думаю, что если бы здоровье позволяло мне хоть немного писать, это помогло бы мне избавиться от навязчивых идей и дало бы отдых уму.

Но стоит мне начать писать, как мною сразу овладевает усталость.

Удручает, что мне совершенно не с кем посоветоваться и обсудить свою работу. Джон говорит, что когда я совсем поправлюсь, мы пригласим в гости кузена Генри с Джулией; а пока же, по его словам, он скорее зажжёт фейерверк в моей наволочке, чем позволит мне находиться в компании столь воодушевляющих людей.

Вот бы я побыстрее поправилась!

Но об этом нельзя думать. Эти обои смотрят на меня так, будто знают, как плохо на меня влияют!

Там есть повторяющийся рисунок – узор обвисает, как сломанная шея, и два выпученных глаза смотрят на тебя снизу вверх.

Меня несказанно злит назойливый бег этих бесконечных линий. Они ползут вверх и вниз, они разбегаются в стороны, и кругом безумные, немигающие глаза.

В одном месте полосы не совпадают, и эти глаза скачут вверх и вниз, один чуть выше другого.

Никогда раньше я не видела такой выразительности в неодушевлённом предмете, а ведь все мы знаем, какими живыми они могут быть! В детстве, когда я лежала без сна, простая мебель и голые стены увлекали и пугали меня больше, чем иных детей – игрушки в магазине.

Помню, как ласково подмигивали мне ручки нашего старого массивного комода, а один из стульев был моим надёжным другом.

Я знала, что если какие-то вещи станут вдруг слишком пугать меня, я всегда смогу запрыгнуть на этот стул, и там меня никто не тронет.

Впрочем, огрехи мебели в этой комнате состоят всего лишь в том, что она здесь ни с чем не сочетается, поскольку нам пришлось перенести её снизу. Наверное, когда детская комната стала игровой, все детские вещи отсюда убрали, и неудивительно! Дети оставили здесь ужасную разруху – в жизни такой не видела!

Обои, как я уже говорила, во многих местах ободраны, а уж приклеены они были на совесть, «ближе иного брата» – должно быть, эти дети не только терпеть не могли свою комнату, но и отличались завидным упорством.

Пол испещрён царапинами, дырками и трещинами, штукатурка кое-где отбита, а огромная тяжёлая кровать – единственное, что здесь было, когда мы заезжали, – выглядит так, будто пережила не одну войну.

Но ничего из этого меня не беспокоит – только обои.

Вижу, сюда идет сестра Джона. Она чудесная девушка и так обо мне заботится! Нельзя, чтобы она заметила, что я снова пишу.

Она идеальная домохозяйка, просто изумительная – ей кажется, что лучше призвания и не найти. Думаю, она считает писательство причиной моей болезни!

Впрочем, я могу писать, когда её нет дома – здесь такие окна, что её приближение я вижу издалека.

Одно из них выходит прямо на дорогу – чудесную тропинку, тенистую и извилистую, а другое – на сельский ландшафт, не менее чудесный, с величественными вязами и бархатистыми лугами.

На обоях есть ещё один узор, дополнительный, другого оттенка, и он особенно меня раздражает, поскольку заметен лишь при определённом освещении, и то едва-едва.

Но там, где он не выцвел, и когда на него особым образом падают лучи солнца, я вижу странную, зыбкую, манящую фигуру, как будто скрывающуюся за этим безумным и нелепым основным узором.

Ой, золовка поднимается по лестнице!

Ну что же, День независимости позади! Все разъехались, а я совершенно измотана. Джон решил, что небольшая компания пойдёт мне на пользу, и у нас неделю гостили мама и Нелли с детьми.

Мне, конечно, не дали и пальцем пошевелить. Нынче всем заправляет Дженни.

Но я всё равно утомилась.

Джон говорит, что если я не начну поправляться быстрее, осенью он отошлёт меня к Уэйру Митчеллу.

Но мне к нему совершенно не хочется! Одна моя подруга лечилась у него – говорит, он такой же, как Джон и мой брат, если не хуже!

К тому же так далеко ехать – это же сплошные хлопоты.

Делать что-либо у меня нет совершенно никакого желания, и я становлюсь жутко капризной и раздражительной.

Плачу по пустякам и почти всё время.

Конечно, когда рядом Джон или кто-то ещё, я сдерживаюсь, но наедине с собой даю волю слезам.

А наедине с собой я теперь почти всегда. Джон часто остаётся в городе с тяжелобольными, а Дженни очень добра и оставляет меня одну, стоит только попросить.

Я немного гуляю в саду, прохаживаюсь по той чудесной аллее или сижу на веранде среди роз – но чаще просто лежу здесь, наверху.

Комната начинает мне нравиться всё больше и больше, несмотря на обои. А может, даже благодаря обоям.

Я на них просто зациклилась!

Лежу здесь, на этой огромной, неподъёмной кровати – по-моему, она приколочена к полу – и часами слежу за этим узором. Уверяю вас, это бодрит не хуже гимнастики. Начинаю, скажем, с нижнего угла, вон там, где обои не повреждены, и в тысячный раз обещаю себе во что бы то ни стало проследить этот бессмысленный узор до его логического завершения.

Я немного разбираюсь в правилах композиции и вижу, что этот орнамент не подчиняется ни законам расхождения лучей, ни логике чередования, повторения и симметрии – ничему из того, что я об этом слышала.

Узор, конечно, повторяется в каждой из полос, но и только.

С одной стороны кажется, что каждая полоса живёт своей жизнью: раздутые завитки и изгибы ползут вверх и вниз бессмысленными колоннами, и всё это в деградировавшем романском стиле с признаками делирия.

Но можно посмотреть на них по-другому, и тогда они совмещаются по диагонали: размашистые узоры разбегаются гигантскими косыми волнами оптического ужаса, словно стая мечущихся и подгоняющих друг друга водорослей.

Есть у рисунка и горизонтальное направление, ну то есть мне так кажется, и я изнуряю себя попытками понять логику этого движения.

К тому же бордюр оклеен горизонтальной полосой, и это лишь усугубляет неразбериху.

В одном конце комнаты обои почти нетронуты, и вот там, когда перекрёстные лучи меркнут, а заходящее солнце светит прямо на стену, я почти вижу упорядоченное расхождение лучей – нескончаемые, причудливые узоры собираются в единый центр, а затем стремительными, равноудалёнными рывками уносятся прочь.

Следить за ними очень утомительно. Пойду-ка я вздремну.

Сама не знаю, зачем пишу всё это. Мне не хочется.

И сил никаких нет. Да и Джон наверняка назвал бы всё это абсурдом. Но нужно же мне хоть как-то выплёскивать свои чувства и мысли – мне потом становится так легко!

Хотя в последнее время затраченные усилия перевешивают эту лёгкость.

Бо́льшую часть дня я не могу побороть лень и часто ложусь передохнуть.

Джон говорит, что я должна экономить силы, и заставляет меня пить рыбий жир, укрепляющие лекарства и прочие средства, не говоря уже о пиве, вине и мясе с кровью.

Мой славный Джон! Он так меня любит и так переживает из-за моей болезни. На днях я попробовала серьёзно с ним поговорить – хотела попросить его отпустить меня в гости к кузену Генри и Джулии.

Но он сказал, что я не осилю поездку, а даже если и доберусь, долго там не выдержу; ну и у меня не очень получилось его убедить, поскольку я расплакалась, не успев закончить фразу.

Мне становится всё труднее мыслить ясно. Наверное, причина в слабых нервах.

А милый Джон взял меня на руки, отнёс наверх, уложил в постель, сел рядом и читал мне вслух, пока голова моя не отяжелела.

Он сказал, что я – всё, что у него есть в этой жизни, его главное сокровище и отрада, и что ради него я должна заботиться о себе, чтобы поскорее выздороветь.

Сказал, что лишь я сама могу побороть болезнь и что мне следует направить всю свою волю и самообладание на то, чтобы не позволить глупым фантазиям взять верх.

Одно меня утешает: ребёнок здоров и счастлив, и ему не нужно жить в комнате с этими жуткими обоями.

Ведь если бы мы не заняли эту детскую, пришлось бы поселить сюда наше славное дитя! Как же хорошо, что этого не случилось! Чтобы мой ребёнок – милый, впечатлительный малыш – жил в такой комнате – да никогда в жизни!

Раньше я об этом не задумывалась, но теперь вижу, что Джон совершенно правильно оставил меня здесь – понимаете, ведь я смогу перенести это куда легче, чем ребёнок.