Шарль Эксбрайя – Жвачка и спагетти (страница 6)

— Он хотел привести себя в приличный вид перед смертью! Что тут удивительного?

— И такой чистоплюй идет стреляться на заброшенной стройплощадке?

— Ну, не мог же он покончить с собой посреди пьяцца Эрбе?

— А у себя дома? Нет, синьор, мне трудно представить себе человека, который, решив застрелиться, идет бриться в парикмахерскую…

— Значит…

— Значит, мы будем требовать экспертизы.

— По-моему, вы зря потеряете время.

— Время — единственная вещь в Италии, которую можно позволить себе расточать. Кстати, Людовико, что сказал врач?

— Он сказал, что парень застрелился около полуночи. Он тоже считает, что это самоубийство. Но странно вот что: крови вытекло очень мало.

— Есть у тебя сведения об этом бедняге Эуженио Росси?

— Да, он представитель фирмы «Маффеи», — знаешь, галантерея…

— Да.

— Он ездит как представитель этой фирмы… Его сектор — Мантуя, Феррара, Равенна, Падуя и Виченца. Он должен был выехать вчера поездом в двадцать три часа… В кармане нашли билет и порядочно денег.

— Багажной квитанции нет?

— Нет.

— Странно.

— Думаешь?

— Вряд ли Росси ехал в Мантую вот так, без ничего, верно? Ну, а если он не сдал чемодан в багаж, то куда он его дел? Что вы об этом думаете, синьор Лекок?

— Признаться, я об этом не думал, но я не знал, что тот человек собирался куда-то ехать.

— Я знаю, где чемодан!

Американец и Тарволи недоверчиво поглядели на Тарчинини, а тот, выдержав паузу, объявил:

— У убийцы, как и револьвер!

— Вы отстаиваете свою версию об убийстве?

— Да, синьор Лекок.

— Дело ваше.

Вспомнив о своих обязанностях, Тарволи заметил:

— Надо будет взять у вдовы разрешение на вскрытие.

— Какова была ее реакция на сообщение о смерти мужа?

— Ей еще не сообщали.

— До сих пор!

Изумленный американец вскричал:

— Вы хотите сказать, что женщина, овдовевшая по крайней мере двенадцать часов назад, еще не предупреждена?

— Куда спешить с дурной вестью?

— И ее не приглашали опознать труп?

— А зачем? При нем были документы с фотографиями.

— Но правила…

— О! Если б мы исполняли все правила, мы бы стали, как дикари, верно, Тарчинини?

— Конечно… Где живет вдова, Людовико?

— Виа Кардуччи, 233.

Следователь встал.

— Я сообщу ей, а заодно попрошу разрешение на вскрытие, объяснив ей мои подозрения… Я тебе позвоню.

Сайрус А. Вильям уже перестал возмущаться пренебрежением здешней полиции к установленным правилам. Когда он вернется в Бостон, он повеселит общество рассказами о веронских нравах. Вряд ли ему поверят, и, возможно, обвинят в том, что он играет на руку изоляционистам, рисуя Европу более черными красками, чем она есть в действительности.

В доме 233 на виа Кардуччи привратница, недовольная тем, что ее оторвали от еды, вышла им навстречу:

— Чего вам надо в такое время? Что это за напасть такая, не дадут поесть спокойно! Во имя сердца Христова, неужто и на старости лет человек не имеет права отдохнуть?

Лекок отметил, что в уголках губ у старушки остались следы томатного соуса. Вот такие мелкие детали придадут правдоподобия тому, что он будет рассказывать в Бостоне у Пирсонов.

— Простите, что побеспокоили вас, синьора, но мы вынуждены… Можно ли видеть синьору Росси?

— Третий этаж, налево!

— Тысяча благодарностей, синьора!

— Но можете не трудиться подыматься, ее нет дома.

— А! Она еще не пришла с работы?

Привратница разразилась хриплым смехом, похожим на карканье:

— С работы? Уж она-то, будьте спокойны, себя не утруждает! Платья, волосы, ногти — вот вся ее забота. Говорю вам, ей чертовски повезло подцепить такого мужа, который хорошо зарабатывает и может ей позволить целый Божий день сидеть, сложа руки, когда другие…

Тарчинини поспешил перебить поток личных выпадов, который готов был прорваться:

— Ваша правда, синьора. Нет в мире справедливости, и не всегда хорошо бывает тем, кто больше этого заслуживает… А вы случайно не знаете, где синьора Росси?

— Всякий раз, как ее муж уезжает, она отправляется к своей подруге — та вдова, синьора Фотис, Лидия Фотис. Она живет в Сан-Дзено, виа Скарселлини, дом 158.

Наши сыщики в некотором замешательстве смотрели на женщину, открывшую им дверь, и она заговорила первой:

— Что вам угодно?

— Нельзя ли повидать синьору Фотис?

— Войдите, я сейчас доложу.

Она провела их в маленькую гостиную, заставленную мебелью начала века. Сайрус А. Вильям сразу же заметил висящую на стене гравюру, которая взволновала его, несмотря на ужасное качество печати, потому что такая же была у него в детской. Там была изображена вызывающе элегантная женщина, опоясанная бросающимся в глаза золотым поясом, от которой прохожие презрительно отворачивались, тогда как в другом углу гравюры бедно одетая молодая вдова, держащая за руку ребенка, принимала изъявления всеобщего уважения. Заинтригованный Тарчинини вывел своего спутника из задумчивости:

— Что вас заворожило, синьор?

Американец указал на гравюру:

— У меня такая когда-то была…

Они одновременно обернулись, услышав приятный голос:

— Чем могу служить, синьоры?