Шарль Эксбрайя – Жвачка и спагетти (страница 11)

— Синьор, вы как будто представляете собой цвет Соединенных Штатов по части научной криминалистики, и вот в первом же деле, с которым вы столкнулись здесь, вы впадаете в полнейшее заблуждение, осуждая между тем нашу медлительность и отсталые методы. Признайте, синьор, что это забавно и довольно утешительно для полицейских моей страны, правда?

Не отвечая, Лекок встал, взял шляпу, надел ее и, положив руку на ручку двери, обратился к хозяину со следующей речью:

— Ромео Тарчинини, учтите раз и навсегда, что не для того мои родители произвели меня на свет в условиях самой строгой гигиены, не для того берегли меня от всех детских болезней, не для того я блестяще прошел весь курс наук в Гарварде, чтоб в один прекрасный день стать мишенью для остроумия мелкого полицейского служащего, самодовольного и бездарного!

Тарчинини, в свою очередь, встал и подошел к Лекоку.

— А я, синьор, вырос в лачуге, где нас было семеро в одной комнате, я переболел всеми болезнями, какие может подцепить мальчишка. Я схоронил большую часть своих братьев и сестер, а моя мать в сорок лет была уже старухой. Я учился мало, ведь надо было работать, чтобы платить за учебу и помогать тем из наших, кто еще остался в живых, и вот почему я не потерплю, чтоб какой-то папенькин сынок, который только и потрудился, что родиться на свет, который слишком заносчив и эгоистичен, чтоб понять, каково другим живется, имел наглость меня учить!

Они смотрели друг другу в глаза, готовые сцепиться врукопашную, потом сработали веронские чары. Робкая улыбка тронула губы американца, а добродушная физиономия Ромео приняла свое обычное выражение. В Бостоне Лекок поднял бы шум до небес и дошел бы до высшего начальства, чтоб добиться извинений, но надо иметь и виду, что Сайрус А. Вильям был уже не тот, как прежде, и что итальянская атмосфера уже начала производить над ним свое медленное подтачивающее действие. Он протянул руку своему противнику:

— Простите меня. Я вел себя, как скотина… Да что уж там — как американец!

— Не надо преувеличивать… бывают и хорошие.

— А! Вы меня радуете! Которые?

— Которые происходят от нас!

Они рассмеялись, и Сайрус А. Вильям, приобняв за плечи своего друга Ромео Тарчинини, спросил:

— Не объясните ли вы мне, что заставляет вас думать, будто Росси убили?

Только комиссар собрался было пуститься в объяснения, вошел рассыльный и с преувеличенно почтительным видом протянул Тарчинини конверт:

— От судебного медика, синьор комиссар!

По уходе рассыльного Ромео ознакомился с рапортом. Он присвистнул от удивления и поднял глаза:

— Синьор Лекок, знаете, что это были за частицы ткани, налипшие на рану на виске бедняга Росси? Они были слишком грубыми для носового платка, и лаборатория, в которую передал их врач, установила, что они принадлежат к ткани, из которой делают парикмахерские салфетки.

— Да?

Слегка уязвленный Лекок не нашел, что сказать. Тарчинини подошел:

— Понимаете, меня сразу же поразило, что покойный свежевыбрит и выбрит профессионалом… Кто же идет к парикмахеру, собираясь застрелиться!

— Но ведь его жена объяснила…

— Правильно! Мне кажется, в этом деле что-то уж слишком много парикмахеров. Росси каждый вечер ходил к парикмахеру, любовник его жены — парикмахер…

— Значит, и убийца парикмахер?

— Или убийство произошло в парикмахерской.

— Но послушайте, Тарчинини, порошинки вокруг раны доказывают, что он застрелился! Никогда бы он не позволил убийце приставить дуло прямо ему к виску, не оказав сопротивления!

— А может, он не мог сопротивляться?

— Как так?

— Вообразите Росси в парикмахерском кресле. Он закутан в халат, лишающий его возможности двинуть рукой. Парикмахер стоит сзади…

— Он видит его в зеркало!

— Если читает газету, то не видит! Так что парикмахер имеет полную возможность приставить револьвер к его виску и выстрелить прежде, чем тот поймет, что произошло, тем более если убийца замаскирует оружие салфеткой…

Лекок подумал с минуту и, будучи честен не только с другими, но и с самим собой, признал:

— Приношу вам своя извинения, Тарчинини, и благодарю за урок. Значит, это сделал Орландо Ланзолини?

— А это уж другое дело…

— Но, послушайте, все ясно, как день! Даже по словам его жены, Росси подозревал, что она изменяет ему с парикмахером. Он каждый вечер ходил в парикмахерскую, надеясь застать их вдвоем, а может быть, желая изучить своего соперника и понять, что нашла в нем Мика. Тот испугался такого упорного наблюдения и убил его, чтоб избавиться от него и жениться на вдове. По-моему, яснее быть не может!

— Разумеется, если только вы мне объясните, по какой причине синьора Росси не в курсе поступков своего мужа, которого Ланзолини, будь это так, видел ежедневно.

— Так, по-вашему, Орландо невиновен?

— Полегче, amigo! Сейчас я могу сказать только, что его виновность не кажется мне бесспорной.

— Что же мешает вам его допросить?

— Скоро семь часов вечера. Я привык каждый вечер, который посылает мне Господь, пить вермут в «Академии» на виа Мадзини, в семь часов, и не понимаю, зачем изменять своим привычкам, если один из жителей Вероны подвернулся под пулю?

— Но ваш долг…

— Дорогой Лекок, вам что, обязательно нужно разыгрывать из себя профессора морали? Мой долг — найти убийцу Росси. Я его найду, будьте спокойны; а остальное никого не касается.

— Но если Ланзолини, предупрежденный вдовой, бежит?

— Вы все никак не поймете! В Бостоне может быть, что Орландо, будучи виновным бежит, но не здесь. Он никуда не денется от своей Мики. К тому же, вспомните, я дал ей понять, что ее муж покончил с собой. Зачем Орландо бежать при таких обстоятельствах — чтоб привлечь к себе внимание, что ли? Успокойтесь, я могу пить свой вермут с чистой совестью. Кроме того, Джульетта, моя жена, готовит сегодня вечером спагетти alla vongole[15], как это умеет только она, и это блюдо не терпит ни промедления в готовке, ни отсрочки дегустации. А я лучше дам передышку Ланзолини, чем испорчу настроение Джульетте. Добавлю, amico mio, вы окажете нам большую честь, если будете так милы и отобедаете с нами.

Лекок сдался. Теперь он убедился, что американские методы ведения следствия и те, что приняты в Вероне, принадлежат вообще разным измерениям, и он зря потратил бы время и силы, обращаясь с разумными доводами к этому сыщику или пытаясь преподать ему азы криминалистики. Всего любопытнее то, что это не вызывало у него активного возмущения, как несколько часов назад. Он начинал уступать этой опьяняющей беспечности, ничему не придающей значения, этой непосредственности, видящей мир в таком свете, какого бостонец никогда не признавал, этой игре воображения, заранее разрешающей все проблемы, лишь бы не тревожить вековой лени. Он принял приглашение Тарчинини, не имея причин отказаться, и попросил только разрешения сходить в отель переодеться. Комиссар выразил живейшее удовлетворение.

— Пойдите переоденьтесь, раз уж считаете нужным, хотя у нас все без церемоний, но смотрите не опоздайте! Жду вас у себя в восемь часов, на виа Пьетра, дом 126. Что касается Ланзолини, я о нем помню, и завтра же утром мы с ним повидаемся.

Глава 4

Сайрус А. Вильям долго не мог решить, надевать ли ему смокинг. В Бостоне это само самой разумелось бы, но в Вероне? У Тарчинини? В конце концов он остановился на костюме цвета морской воды, шелковой рубашке и строгом, гранатового цвета галстуке. Все вместе создавало впечатление неброской элегантности, какой придерживаются жители новой Англии, следуя британским традициям. Уже на выходе Лекок столкнулся с другой проблемой: следует ли ему подарить синьоре Тарчинини цветы, или лучше конфеты? Валерии он всегда приносил орхидеи, подобранные с величайшим вкусом, но образ жизни Пирсонов, конечно, не имел ничего общего с образом жизни Тарчинини. Он решил вопрос в пользу шоколада, огромной коробкой которого и запасся тут же в отеле.

Продвигаясь по виа Пьетра, Сайрус А. Вильям уже не досадовал на толчею и тесноту смеющейся толпы, заполнявшей вечерние улицы. Он даже чувствовал симпатию к этим людям, которые так явно наслаждались жизнью и, не заботясь о церемониях, окликали друг друга через улицу или самым шумным образом изъявляли свои чувства. Лекок начинал осваиваться в Италии.

Привратница дома 126, казалось, была сражена элегантностью синьора, спросившего ее, на каком этаже живут Тарчинини, и Сайрус А. Вильям покраснел, когда добрая женщина воскликнула, прижав руки к сердцу:

— Che bel'homo![16]

Смущенный Лекок вырвал ее из восторженного оцепенения, чтоб добиться желаемых сведений. На лестнице он рассмеялся, в глубине души польщенный неожиданным комплиментом. Интересно, дошел бы до Валерии юмор этой ситуации? Перед дверью Тарчинини он остановился в нерешительности: воинственный бой барабана, донесшийся до него, заставлял предположить ошибку, так как трудно было приписать подобные упражнения комиссару. Он перегнулся через перила, сосчитал этажи и убедился, что все верно. Что же это, неужели в его честь пригласили военный оркестр?

Разумеется, звонок потонул в грохоте. Он еще и еще нажимал на кнопку, что никоим образом не повлияло на музыканта.

Потеряв терпение, он забарабанил в дверь кулаком. Вдруг барабан умолк, и детский голос заорал:

— Мама, кто-то пришел!