Шарль Эксбрайя – Зарубежный криминальный роман (страница 32)

— Это для вас лично.

При этом я прищурил правый глаз. Никто этого не заметил, только он и Джейн.

Мы вернулись к нашему столику, принялись поедать печенье, развеселились и ждали, пока над плечами двух гостей мелькнет лысая голова Биг Бой Билли. Билли отставил наполненные стаканы, подмигнул мне левым глазом, вытер глаз рукой и кивнул. Потом он внимательно посмотрел на меня.

— О'кей, — сказал я Джейн, лица которой Биг Бой Билли видеть не мог, так как она сидела спиной к бару. На долларовой банкноте, переданной Билли в качестве чаевых, я написал: «Подонки Хантера из дома Брауна собираются открыть огонь по демонстрантам, выступающим против расового неравенства».

Я попросил у Джейн разрешения отлучиться на минуту, вошел в телефонную будку и позвонил в полицию.

— Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы «Антиблистер» в полночь находился под охраной, — тихо сказал я. — Если я не ошибаюсь, банда планирует нападение на обувной магазин. Сейчас я, к сожалению, не могу вам многого объяснить. Нет, из соображений безопасности, вы понимаете.

Я быстро вернулся к столику. Джейн ждала от меня объяснений, но я молчал, затем взглянул в окно и очень обрадовался. По улице ползли тени, вытягивались в цепочку.

Я вообразил себе картину: управляющий «Джайэнт Стор» едет на открытом автомобиле из Эстервилла в Ивергрин, свежий ветерок веет ему в лицо. Мотор бормочет монотонную песню. Справа от дороги спят в тени деревьев причудливые кактусы. Слева — блестящая водная поверхность; заходящее вечернее солнце заливает ее сияющим красным светом. Человек в темном костюме улыбается. Его автомобиль мчится как угорелый и вдруг напарывается на мину. Видение рассеялось.

Передо мной сидела Джейн. Она пила кофе.

— Джейн, — тихо сказал я, — я наслаждаюсь действительностью как чудом. Мне кажется, что всю прошлую жизнь я чего-то ждал и теперь наконец получил.

Я взял чашку кофе и сделал глоток. За окном шли мимо нас люди. На торговых домах зажглись разноцветные лампочки. С улиц исчезло солнце. Лишь у горизонта тихо тлела вечерняя заря. На домах, принадлежащих компании «Шмидт и Хантер Лтд» горели яркие, бьющие в глаза огни рекламы. Их мигающий отсвет бледными пятнами ложился на стол.

— Сумерки сгущаются, — тихо сказала она, отпила глоток кофе и улыбнулась. Я готов был часами сидеть здесь, напротив нее, неотрывно смотреть на нее и восхищаться ее красотой. Мягкий свет бара заливал ее кожу теплым светом, а пестрый, мерцающий отсвет, пробивающийся сквозь окно, играл красками на ее лице.

Я любовался ее загорелой, стройной шеей, загнутыми вверх ресницам, бросавшими на глаза глубокие тени. Я наслаждался видом ее мягких губ, готовых дарить и получать поцелуи, и ощущал желание обхватить ее голову руками, вобрать в себя тонкое дыхание ее волос и сказать: «Я люблю тебя».

Я коснулся ее руки, потянувшейся к чашке с кофе, и увидел трепет ее загорелых пальцев; черные капли, выплеснувшиеся через край чашки, застыли множеством черных жемчужин, рассеявшись по столу. Я тихо произнес:

— Я люблю тебя.

Кто-то сочтет слишком неприличным и чересчур сентиментальным писать в моем докладе о любви, но если он хочет вполне осмыслить события в Ивергрине — с того момента прошло около двух недель — пусть он узнает и это тоже. Он увидит Джейн такой, какой ее видел я, и услышит, как она спросила меня:

— Что такое любовь?

Я мечтательно посмотрел на нее.

— Я часто размышлял об этом. Наверное, это стремление делать другому человеку добро и получать добро в ответ. Это — счастье раствориться друг в друге и жить друг для друга. Этого желает каждый, по крайней мере, многие. Но шанс действительно полюбить большой и верной любовью ужасно мал. Один поэт очень образно и точно это выразил так: перспектива встретиться двум людям, которые созданы друг для друга, так же мала, как возможность столкнуться в грузовике двум заранее помеченным горошинам.

Она задумалась над моими словами и, помолчав, спросила:

— Ты когда-нибудь любил?

— Я несколько раз считал, что да, но потом всегда разочаровывался.

Мы оба поднесли чашки к губам и выпили их до дна.

Я взял ее руки — холодные и, казалось, ожидающие того, чтобы их согрели.

— Я посвятил себя борьбе за права слабых и униженных. Эта борьба против «Шмидта и Хантера», против твоего отца. Но тебя я люблю.

Я чуть-чуть не сказал ей:

«Я настолько люблю тебя, что могу изменить самому себе, отказаться от продолжения борьбы».

Но я вовремя опомнился. Ведь — разве я не любил ее еще больше оттого, что она поддерживала меня в этой борьбе?

— Я уже давно был влюблен в тебя, — заявил я, — только никогда не осмеливался признаться в этом самому себе. Ты была для меня дочерью миллионера, наделенной от природы высокомерием, потомком моего врага. Это предубеждение постоянно вертелось у меня в голову, но я не знаю, почему — я был и оставался влюбленным в тебя. Теперь все переменилось, и прошлое осталось в моей памяти не эпизодом жизни, а каким-то бездарным, низкопробным фильмом. Это — как вечернее небо с облаками-барашками, напоенное огненно-красным сиянием; такой же пейзаж на картине оставляет нас совершенно равнодушными: примитивная красочная мазня — вот и все.

— Да, — ответила она. — Мне тоже приходили в голову такие мысли, но я никогда бы не облачила их в эти слова. Ты удивительный человек.

Я потянул к себе ее руки через стол и погладил их.

— Я вовсе не удивительный человек, но я тебя люблю. Поэтому я хочу сделаться для тебя лучше и добрее, чем я есть. Ты не такая, какой собственно должна быть Джейн Шмидт, и какой я тебя видел, ты — женщина, о которой я мечтал. С тех пор, как я это понял, я перестал быть просто влюбленным и полюбил тебя.

Позднее я спросил ее, почему она меня любит. Она ответила так:

— Ты не такой, как те люди, которых я знала. Ты добрый, сильный и необычный. Меня восхищает все, что ты делаешь для негров. Я удивляюсь тебе. Я сразу увидела тебя таким, каков ты есть, но не сразу в тебя влюбилась. Я полюбила тебя, когда узнала, что в тебе есть. Поэтому я была потрясена, когда ты пришел к моему отцу. Затем ты улыбнулся мне, в первый раз. Можешь ли ты понять, насколько разочарована я была? Я думала, что ты изменил самому себе, стал таким, как другие.

За соседним столиком раздался хохот. Это отрезвило меня. Я стал серьезным, положил ее руки на стол и спросил:

— Почему твой отец не против нашей любви? В сущности, он должен пытаться любым способом разлучить нас. Но он поступает наоборот. Этого я не понимаю.

Она освободила свои руки из моих, затем обхватила мои указательный и средний пальцы, как будто собираясь с мыслями. В задумчивости она отодвинула в сторону штору. Над городом разноцветными всполохами мерцало небо, уже окрасившееся на горизонте в глубокий черный цвет. С бешено колотящимся сердцем я сидел вместе с Джейн и следил за ее взглядом. Она тихо сказала:

— Он не настоящий мой отец. Моей матери и ее первому мужу пришлось эмигрировать из Германии. Они приехали в Америку. Я никогда не знала своего отца. Он погиб на японском фронте за два года до окончания войны, еще до моего рождения. Моя мать, в девичестве Анна-Мария фон Зааль вышла замуж за моего отца по любви, против воли ее родителей. После смерти отца она осталась со мной. Она была очень богата. Шмидт рьяно ухаживал за ней, наверное, потому что она имела много денег. В то время мама заболела. Мне кажется, она знала, что ее болезнь неизлечима, и вышла второй раз замуж, чтобы кто-то заботился обо мне после ее смерти. Ты можешь себе представить, как протекало мое детство. Я мечтала о человеке, который смог бы меня действительно полюбить. Но все, кого я знала, оказывались лживыми и алчными людьми. Вскоре мой отчим связался с мистером Хантером, и Хантер узнал, что мой настоящий отец был евреем. Он ненавидит всех негров и евреев. Но белых, которые общаются с цветными и евреями, он, по-моему, ненавидит еще больше. Он говорит, что существует только один грех, грех смешивания кровей. Хантер смешной человек, впрочем, как и Бертон.

— Кто говорит такое, не смешной человек, — возразил я. — Он преступник.

Она на некоторое время замолчала и вздохнула.

— В глазах Хантера я — пятно позора для фирмы. То, что один из вождей его «Легиона свободы» держит у себя дома еврейского ублюдка — это позор и опасность для всей партии. Так он говорит.

— Под вождем он подразумевает мистера Шмидта? — приглушенно спросил я. Она кивнула.

— Когда я говорю мистеру Шмидту «отец», он приходит в бешенство.

— А что это за партия, так называемый «Легион свободы?»

Она посмотрела на меня, и я понял по глазам, что ее мысли витают где-то далеко. Она ответила:

— Я точно не знаю. Фирма и «Легион свободы», по-моему, одно и то же.

— Надеюсь, ты ошибаешься, — возразил я. — В противном случае, это очень тревожно. Значит, эта партия выступает против евреев?

— Против евреев и негров, против Кастро и Хрущева. Хантер за диктатуру и свободу для всех белых под руководством избранных.

— Каких избранных?

— Это профессионалы. Они ставят себя над законом.

Я задумался над философским вздором Хантера, зная, что такая идеология — путь в пропасть.

— Если я тебя правильно понял, тебе нужно покинуть город? — помолчав, спросил я.

— Хантер хочет, чтобы мой отец меня отослал, но мистер Шмидт просто так этого не сделает. Иногда он бывает добр со мной. Мне кажется, это оттого, что он болен и стар. Он мне часто говорил: «Найди себе мужа. Пусть он будет нищим, но ты должна его по-настоящему любить. Тогда он увезет тебя с собой, в Германию. Я буду вас материально поддерживать. Но отсюда ты должна уехать. Этого требуют наши деловые и партийные интересы. Я хочу, чтобы ты была счастлива».