Шарль Эксбрайя – Зарубежный криминальный роман (страница 26)
Слова застряли у меня в горле, я схватил его за подмышки, поставил на ноги и попытался потащить за собой. Он уперся ногами, затем вырвался и упал на стул.
— Идиот! — выругался я, взбешенный его упрямством. — Проклятый трус!
Он поднес к губам бутылку и опустошил ее до дна.
Я был в ярости.
— Меньшиков! — угрожающе заорал я на него. — Если вы останетесь, я вас убью!
Я мог говорить что угодно, но все было бесполезно. Слова отскакивали от него, как от стенки горох. Он был упрям, как капризный ребенок, а у нас горела земля под ногами. На вымощенный плитками пол с грохотом упала пустая бутылка и разбилась. Меньшиков полез в холодильник. Его лицо было совершенно мокрым от пота, слез и виски.
В гневе я готов был силой сломить его сопротивление, взвалить его на плечи и утащить из дома. Я уже искал на его лице место, куда ударить — не сильно, но и не слабо — как вдруг услышал автомобильный гудок. Я вздрогнул и кинулся к окну.
Это была машина Бертона. Она медленно проползла мимо, как огромный напившийся крови клоп. Я посмотрел на Джейн, она — на меня. Мы почуяли неминуемую опасность.
Меньшиков таращился в открытый холодильник. Он что-то пьяно лепетал. Теперь ему вправду лучше остаться здесь, чем ехать в автомобиле Джейн. Мы могли бы попытаться сбежать и где-нибудь в городе или вне его известить о случившемся полицию, а Меньшикова сдать под арест.
Я обнял Джейн за плечи. Она прижалась ко мне. Ее автомобиль одиноко стоял возле дома. Никогда он не казался мне таким маленьким и тесным, как в тот вечер, когда я сел рядом с Джейн и сказал ей:
— Поезжай. Мне сейчас лучше не садиться за руль.
На углу улицы стоял черный «мерседес».
— Ну вот, начинается… — сказала Джейн. Она нащупала ногой педаль. Ее белые тонкие пальцы вцепились в руль и совершенно не дрожали. Я удивлялся самообладанию этой девушки.
Мы еще не доехали до угла, а я уже снял пистолет с предохранителя. Бертон поставил машину поперек дороги. Мы собирались повернуть налево, в глубь города. Но путь преграждал «мерседес», и тогда мы помчались направо, мимо него.
— Отлично! — воскликнул я. — Если мы выедем на дорогу в Остин — худшее будет позади.
Джейн едва заметно кивнула.
Я судорожно, до боли в ладони сжимал рукоятку пистолета. Я был готов ко всему, резко повернулся назад, но ничего не произошло. До тех пор, пока мы не свернули, машина Бертона стояла на прежнем месте, хотя и не поперек дороги, а по направлению движения — следом за нами. За стеклом мне чудилось безжизненное лицо Бертона.
Нам удалось беспрепятственно доехать до шоссе в Остин. Широкая бетонная лента дороги была почти пуста. Лишь вдали мы различили автомобиль — старенький «форд».
Чем ближе мы подходили, тем отчетливее видели, что машина не движется, как мы предполагали, а просто стоит на шоссе. Мы не долго сомневались, с какой целью она здесь оставлена. Едва мы приблизились к ней на сто метров, как «форд» развернулся поперек, и мы увидели двух вооруженных пистолетами людей.
— Поедем дальше? — спросила Джейн.
Я искоса посмотрел на нее. Ее лицо было спокойным, но очень бледным.
— Пока ты сидишь рядом со мной, ты в безопасности, — сказала она. — Никто не будет стрелять из страха убить меня.
Перед «фордом» она резко повернула руль. Это был рискованный маневр — мы проехали на волосок от чужого автомобиля. В ту же секунду я выстрелил и услышал звон разбитого ветрового стекла.
Почти одновременно из «форда» открыли по нам огонь. Рядом с машиной искрошился бетон.
— Давай зигзагом! — крикнул я Джейн. — Они хотят прострелить шины!
Кабриолет извивался, как уж на сковородке. И все-таки они нас достали! Ведь по нам били опытные стрелки. Сначала лопнула левая задняя шина, а через секунду и правая.
Мы завязли на месте. Казалось, бетон стал тягучим, как резина, и удерживал нас. Но мы не теряли надежду, особенно когда увидели грузовик и легковушку, идущих нам навстречу из поселка Игл, в пяти милях отсюда. Когда оба автомобиля затормозили и встали поперек дороги, мы поняли, что попали в ловушку.
Джейн выключила мотор. В пятидесяти метрах от нас остановился «форд». Я всей душой желал, чтобы появился хотя бы один человек, который нам не враг. Но это были напрасные мечты: в ста милях от Остина дорога была пуста. А если бы кто-то и ехал, даже полицейский патруль — чем бы он нам помог? Бертон и его приспешники выдали бы меня за обманщика, негодяя, осмелившегося похитить доверчивую дочь баснословно богатого Шмидта, чтобы потом шантажировать его и полученными миллионами до конца жизни решить свои финансовые проблемы. Разбитое пулей ветровое стекло красноречиво подтвердило бы их клевету.
Джейн вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул. Она развернулась. Мы ждали, что будет дальше.
— Тебе ясно, что сейчас будет? — Спросил я.
— Да, — сказала она. — Кажется, ясно.
— И что твой отец преступник?
— И это тоже. До сих пор я в этом сомневалась. Теперь я знаю точно.
— Тогда нам будет легче.
Она пристально глядела перед собой.
— Завтра негры отведут своих детей в школу. Хантер созвал людей своей партии. Они занимают дом Брауна.
Я засунул левую руку под воротник рубашки и потер шею.
— Они в доме Брауна?
Она кивнула.
— Кто этот Хантер? — спросил я. — Его никто не знает.
— Он не любит появляться днем.
— Браун, — сказал я. — Он живет напротив школы.
Она снова кивнула.
— Я хотела сказать тебе об этом раньше. Мимо «форда» проползла машина Бертона. В пяти метрах от нас она остановилась и развернулась. Из нее кто-то вылез, приблизился к нам. От машины Бертона к нашей привязали трос.
Я осмотрел пистолет и впервые, как Меньшиков, ощутил чувство безысходности.
Джейн словно окаменела, ее лицо смертельно побледнело. Глаза смотрели холодно и твердо.
— Не забудь наш договор, — тихо сказал я.
Не успела она ответить, как открылась дверца. Человек из «форда» сел позади нас и направил дуло пистолета мне в спину.
— Сдавай свою игрушку, мой мальчик, — процедил он. — Иначе через год твоя могила зарастет травой.
Я молча передал ему через плечо свое оружие.
Он захихикал:
— У тебя авария, дружок? Нет причин волноваться. Мы притащим вас куда надо.
Вскоре мы двинулись с места. Через милю я увидел людей в полицейской форме. Когда мы подъехали ближе, они уехали. Улица была перегорожена.
XIV
Эндерс пыхтит и стонет.
— Я больше не могу, — ноет он и просит две минуты отдыха. Потом трясет правой рукой и массирует предплечье. Гордо глядя на исписанные карандаши, он наслаждается сознанием, что еще не вышел из строя, не превратился в старую развалину — наоборот, если нужно, побьет рекорд. Пусть молодые завидуют! Он чувствует себя молодцом.
Шульц-Дерге кладет на стол телефонную трубку.
«Тряпка! — пренебрежительно думает он. — Ты стареешь, Антоний».
Он использует паузу, чтобы снова зажечь потухшую сигару, подойти к окну и внимательно оглядеть улицу. Скамья на углу занята: черноволосый незнакомец, тот же, что и утром, развернул газету. Шульц-Дерге морщит лоб. Не то чтобы блондин был бы ему симпатичнее — скорее, наоборот — но к его присутствию он уже привык. В том, что на скамейке поменялся человек, он усматривает перемену ситуации. Издатель почесывает затылок. По тротуару небрежно, не спеша бредет Бертон — отдыхающий в праздник человек, который радуется, что у него наконец появилось свободное время. Для чего он сюда явился? Шульц-Дерге чувствует неладное, снова чешет в затылке. Этот тип явно собирается зайти к нему в гости.
С удивлением Шульц-Дерге замечает, что огромный «мерседес» исчез. Издатель встает на цыпочки, чтобы как можно дольше проследить за Бертоном. Он видит, что Бертон открывает ворота сада, проходит мимо кустов сирени. Издатель вытягивает шею, но это помогает ненадолго. Бертон исчез из его поля зрения. Когда Шульц-Дерге застывает с колотящимся сердцем и задумывается, не лучше ли сейчас позвонить в полицию, в прихожей раздается звонок.
Издатель расстегивает свою нейлоновую рубашку. Как жарко в его квартире, словно на улице — разгар лета! Звонок звенит и дребезжит: От пронзительного звука кружится голова. Ну и дурак, этот Бертон, просто комик! Неужели он всерьез думает, что Шульц-Дерге его впустит?
Шульц-Дерге возвращается от окна к письменному столу. С трубкой в руке он прислушивается к раздражающему дребезжанию звонка. Издалека зовет его голос фабриканта грампластинок — хриплый, скрипучий, слабый:
— Алло! Алло! Вы слышите?
— Я здесь, — приглушенно отзывается Шульц-Дерге, словно боится быть подслушанным непрошеным гостем. Пожалуйста, подождите минутку!
— Что у вас с аппаратом? — раздраженно спрашивает Эндерс. — Алло, я вас не слышу!