Шарль Эксбрайя – Порридж и полента (страница 14)
В одно прекрасное утро Сьюзэн решила, в виде исключения, подольше полежать в постели и заказала себе завтрак прямо в номер. К ее великому удивлению, с подносом в комнату вошла Джозефина. Англичанка сквозь зубы процедила ответ на ее приветствие и, опасаясь нового нападения, решила держаться начеку. Открывая шторы, Джозефина неожиданно спросила:
— Мисс… Почему вы хотите отобрать у нас наших парней?
— Но…
— Вы ведь знаете, что у вас с ними никогда ничего не получится.
— Почему вы так думаете?
Джозефина указала на поднос с завтраком.
— Фортунато никогда не сможет есть по утрам эту гадость, которую вы называете порриджем!
Сьюзэн поняла, что ей предстоит новое сражение за честь и славу английской кухни. Горя патриотическим негодованием, она уже было встала на ноги, как тут Джозефина неожиданно расплакалась, что свело на нет воинственный порыв мисс Рэдсток. Дочь Альбертины, всхлипывая, произнесла:
— Ma que! А что теперь будет со мной?
— Вы найдете себе другого жениха!
— А мой сын найдет себе другого отца, да?
— Ваш сын?
— Ну, бамбино, которого я сейчас вынашиваю и чей отец — Фортунато.
— Ох!
На этот раз Сьюзэн упала на подушку и обильно смочила ее слезами. Довольная Джозефина вышла из комнаты.
К одиннадцати часам Фортунато чувствовал себя настолько счастливым, что ему хотелось призвать в свидетели своего счастья каждого клиента, который обращался к нему за ключом. Он поднялся и выставил грудь колесом, когда еще более красивая, чем обычно, Сьюзэн подошла к нему и положила на стойку какой-то сверток.
— Это для вас, дарлинг[19]!
Крайне удивленный, он неловким движением развернул сверток и застыл от удивления, обнаружив там целлулоидную куклу.
— И это для меня?
— Точнее — для вашего ребенка.
— Простите, не понял?
— Для бэби, который будет у Джозефины и отцом которого являетесь вы!
— Но… но, Сьюзэн, это… Этого не может быть! Кто… кто мог вам сказать такую глупость?
— Ваша жена!
— Моя…
Если бы Фортунато в эту минуту сказали, что папа римский назначил его личным секретарем, это поразило бы его меньше.
— Ma que! О какой жене вы говорите?
— О Джозефине! А может, у вас их несколько? Надеюсь, вас не удивит, что после всего этого я попрошу вас подготовить мой счет? Я иду собирать вещи!
Сьюзэн быстро направилась к лифту, и Фортунато ничего не успел сказать в ответ. Когда он пришел в себя, то сразу же побежал к матери и рассказал ей обо всем, что произошло, заодно поведав о своем отчаянии оттого, что не может защитить себя от вымыслов Джозефины. Донна Империя молча поднялась.
— Я сама это улажу!
Она поднялась лифтом на последний этаж. Донна Империя подошла к двери комнаты и без стука вошла. Стоявшая в лифчике и трусиках Джозефина от испуга вскрикнула. Не говоря ни слова, кастелянша подошла к ней и влепила две звонкие пощечины. Ровным голосом она спросила:
— Ты поняла, за что?
— Нет!
Не успела Джозефина поднять руку для защиты, как получила еще две пощечины.
— Ну что, к тебе вернулась память, Джозефина?
— Кажется, да…
— Тогда надевай платье и быстро, а то я занята, и мне некогда возиться с тобой!
Джозефина еще не успела окончательно привести в порядок одежду, как донна Империя схватила ее за руку и увлекла за собой к лифту. Они спустились на второй этаж. Кастелянша постучалась в дверь и втащила за собой Джозефину в комнату Сьюзэн, где та, обливаясь слезами, укладывала предусмотрительно захваченные с собой шерстяные вещи обратно в чемодан. Донна Империя вытолкнула Джозефину вперед.
— Говори!
И синьорине Пампарато пришлось рассказать, что она ни от кого не ждет бамбино, а между ней и Фортунато никогда ничего не было, кроме неразделенных чувств. Сьюзэн была так счастлива, что сразу же простила клеветницу, расцеловала ее и предложила свою дружбу.
Когда донна Империя вернулась к себе в кабинет, она сказала сыну:
— Ma que! Видишь, как все было просто? Можешь всегда положиться на свою маму, фиглио мио[20]!..
А в это время, захлебываясь от радости, Сьюзэн объясняла Мери Джейн и Тэсс, почему она раздумала уезжать, и сказала им, что любит Фортунато еще больше, чем прежде.
Словно собака, потерявшая след, комиссар Прицци, доверив инспектору Кони наружное наблюдение за гостиницей, бродил по всем коридорам и закоулкам «Ла Каза Гранде» в поисках возможного виновника убийства. Он шнырял по комнатам, перерывал в них шкафы, допрашивал прислугу и, наконец, довел всех до состояния полного страха. Прицци очень хотелось, чтобы убийца Маргоне все еще находился в гостинице потому, что, во-первых, это устраивало его самого, поскольку он не любил утомительных переездов, и, во-вторых, потому, что, следуя здравому смыслу, это должно было быть именно так, а не иначе. Естественно, он уже знал о стычке между Джозефиной и Фортунато, переросшей в потасовку, в которой англичанки одержали верх над туземцами. Не соглашаясь с общественным мнением, в котором преобладала мысль о том, что происшествие явилось следствием любовной размолвки, Массимо полагал, что кроме ревности, у этой ссоры могла быть и другая причина, и связывал эту причину с убийством Маргоне. А когда комиссар Прицци вбивал себе что-то в голову, никто не мог разубедить его в этом.
По случайному стечению обстоятельств, директор, сидя в кресле за колонной, случайно услышал короткий разговор, происшедший между Джозефиной и Пьетро.
— Правда, что донна Империя тебя ударила?
— Это не твое дело!
— Я никому не позволю поднимать на тебя руку!
— Ты не имеешь права ни запрещать, ни позволять мне!
— Ma que! Неужели ты собираешься опять вернуться к Фортунато после всего, что он с тобой натворил?
— Бедненький Пьетро… Ты ничего не понимаешь в любви!
Будучи вне себя, бывший лифтер взревел:
— Предупреждаю, Джозефина, я скорее убью тебя, чем увижу в объятиях какого-то Фортунато!
В ответ она дерзко рассмеялась.
— А наш маленький Пьетро играет в настоящего мужчину!
Директор подошел к бюро обслуживания, где Джозефина в это время говорила Фортунато:
— Я никогда не забуду, как со мной обошлась твоя мать. Но она застала меня врасплох! И я не собираюсь выбывать из борьбы! Ты все равно не женишься на своей потребительнице порриджа!
— И кто же мне сможет в этом помешать?
— Я!
— Ты? И как же ты собираешься это сделать?
— Это моя забота.
— Ma que! Ты совсем сошла с ума, Джозефина!
— Сумасшедшая я или нет, но, если сегодня вечером, в восемнадцать тридцать, ты не зайдешь ко мне и не выслушаешь того, что я должна тебе сказать, ты об этом пожалеешь!
И синьорина Пампарато уверенным шагом человека, знающего, что непременно добъется того, чего хочет, направилась прочь.
Массимо Прицци вместе с Элеонорой, на которой была прозрачная ночная рубашка, только-только лег в постель. В этот вечер синьора Прицци ощущала прилив нежности, и ей казалось, что ее комиссар был готов ответить взаимностью на ее любовные заигрывания. Они нежно беседовали между собой, и Элеонора прошептала: