Шарль Далляр – Анна Австрийская. Первая любовь королевы (страница 14)

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

– Вы видите, дядюшка, я спала, – отвечала герцогиня де Комбалэ с наивностью пансионерки.

– В этой гостиной?

– Простите меня, дядюшка. Я надеялась найти вас здесь и, не найдя, хотела подождать. Сегодня вечером я свободна от занятий при королеве. В ожидании вас, я не знаю, от жара или от усталости, мною овладел сон, и я так крепко заснула, что если бы вы меня не разбудили, то я была бы способна проспать до утра.

Это было сказано так естественно и мило, что кардинал, несмотря на свою хитрость, поддался на обман. Он ласково взял герцогиню за подбородок, глаза его оживились, но с похвальным стоицизмом он оттолкнул демона-искусителя и тотчас надел маску сурового бесстрастия.

– Вам надо вернуться в Люксембург, Мария, – сказал он.

– Разве вы не хотите, чтобы я беседовала с вами сегодня? – спросила она, делая дяде гримасу, как избалованный ребенок.

– Нет, я должен долго работать сегодня, и ваше присутствие мне помешает.

– О! Негодный дядя! Вы вовсе не любезны для кардинала, дядюшка. Каким же образом мое присутствие может вам помешать, позвольте вас спросить?

– Оно будет меня волновать.

– Это немножко лучше. А почему оно будет вас волновать?

– Потому что оно покажет мне такие красивые вещи, что на них нельзя глядеть не потеряв головы, а мне нужна моя голова сегодня.

– Вот это хорошо.

– Ты довольна? Твое женское самолюбие удовлетворено? Тем лучше. Теперь подбери твои прекрасные волосы, распустившиеся во время сна, и оставь меня с моими серьезными мыслями.

– Разве эти мысли сегодня серьезнее обыкновенного? – спросила герцогиня де Комбалэ с той свободой в обращении, которую она одна имела право принимать с кардиналом и которую, впрочем, оправдывали узы родства и другие узы, соединявшие их. – Давно уже, дядюшка, не видала я вас таким озабоченным.

– Обстоятельства серьезны, малютка, – отвечал кардинал. – Я в эту минуту придумываю план, который, если удастся, утвердит навсегда в моих руках эту власть, которой я не хотел бы лишиться и которую, однако, не сегодня-завтра малейшее событие может у меня похитить.

Ришелье, опять воротившись к своим на минуту прерванным обширным и мрачным соображениям, поставил на камин подсвечник и начал ходить большими шагами по комнате. Он, по-видимому, забыл герцогиню де Комбалэ и все ее прелести и думал вслух, как будто был один:

– Моя карьера имеет только одно основание, основание слабое: жизнь короля. Пока король жив, я буду королем больше него, но день его смерти будет концом моей карьеры. Все эти могущественные враги, которым я иду наперекор, ставя пред собой как щит имя и особу короля, увидят меня тогда без защиты и не пощадят, и не помилуют. Людовик XIII умрет в молодости. Я должен найти себе другой щит, когда лишусь этого. Нашел ли я его? Может быть. Партия, которую я сыграл сегодня, решительна; выиграл ли я ее, проиграл ли? Будущее, близкое будущее скажет мне это. Если она выиграна, я непоколебим, если проиграна, я могу перенести ее на другую почву и сыграть с другой ставкой. Если королева мне изменит, остается брат короля, а чтобы сделать брата короля моим послушным орудием, у меня есть под рукою возле меня…

Кардинал остановился среди своей фразы. Его жгучий взгляд, сверкавший огнем гениальности, остановился на глазах герцогини де Комбалэ, которая с любопытством следила за его неровной походкой, а за его монологом еще с бóльшим вниманием.

– Вы еще здесь, Мария? – сказал он грубым голосом.

Герцогиня очень хорошо знала дядю; она знала, что если бывали минуты, когда кардинал был очень чувствителен к ее задорным гримаскам, но бывали другие минуты, когда весь арсенал ее обольщений не мог преодолеть его холодного бесстрастия. Очевидно, в этот вечер кардинал находился в последнем расположении духа. Она тотчас опустила глаза и отвечала смиренно:

– Я ухожу, дядюшка.

Она была уже у двери гостиной, когда Ришелье позвал ее смягченным голосом.

– Останься, – сказал он, – и сядь здесь возле меня.

Он опустился на диван и указал ей место возле себя.

– Теперь, – продолжал он, когда она с удивлением села возле него, – не прельщай меня твоими прекрасными глазами и обольстительными улыбками; сегодня это будет напрасно. То, что я буду тебе говорить, очень серьезно. Дело идет о моем счастье и, следовательно, о твоем, и, так как ты, может быть, будешь играть роль в моих замыслах, тебе надо знать их заранее.

– Ах, это будет не забавно! – сказала герцогиня де Комбалэ с маленькой гримасой.

– Нет, но полезно. Слушай. Ты с первых слов не найдешь скучной мою речь.

– Посмотрим.

– Я хочу опять выдать тебя замуж.

– Ах, дядюшка! Если муж мне понравится, то это действительно хорошая мысль.

– Он тебе понравится.

– Стало быть, он не будет похож на первого, за которого вы заставили меня выйти. Во-первых, он не должен быть так стар, как был герцог де Комбалэ, который по своим летам мог быть только мужем по имени.

– Может быть, но в утешениях у вас не было недостатка, и следовательно, жалобы ваши излишни.

– Я не жалуюсь, дядюшка, я только привожу факт.

– Хорошо, но тот, которого я назначаю тебе теперь, имеет недостаток совершенно противный тому, в котором ты упрекаешь бедного покойного де Комбалэ, – он слишком молод.

– Это не недостаток.

– Он даже несколькими годами моложе тебя.

– Стало быть, это ребенок?

– Почти, но с доброй волей ты скоро сделаешь из него мужчину.

– В доброй воле у меня недостатка не будет.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Благодарю за доброе мнение. А мил этот молодой муж, которого вы хотите дать мне в ученики?

– Очарователен.

– Вам остается только мне его назвать.

– Подожди. Выслушай прежде мои инструкции.

– Инструкции вы скажете мне после, дядюшка. Скажите прежде имя. Вы видите, что я горю от нетерпения.

– Тем лучше, ты будешь привлекательнее в день свадьбы.

– Скорее, дядюшка, или я не ручаюсь вам ни за что. Как вы хотите, чтобы я обращала внимание на ваши слова, когда моя голова усиливается угадать то, что вы не хотите сказать?

Кардинал с нетерпением нахмурил свои густые брови.

– Герцогиня, – сказал он строгим тоном, – все это очень серьезно, и если я заговорил с вами шутливым тоном, то это потому, что женский ум, наклонный к шутовству, не понимает серьезных причин, представленных в словах серьезных. Следуйте послушно за мною, куда я вас поведу. Этого требуют и ваши выгоды, не только мои.

Герцогиня потупила голову, и смягченный кардинал продолжал:

– Во-первых, ты должна переменить твой образ жизни.

– Как это, дядюшка?

– Набожность, которую я тебе посоветовал, чтобы приобрести доверие королевы-матери, к которой мне нужно было тебя поместить, теперь бесполезна, и даже будет вредна для моих намерений. Ты потихоньку это перемени.

– Ах! Дядюшка, вы не могли дать мне приказания более для меня приятного! – с радостью вскричала герцогиня де Комбалэ. – Я набожна не больше вас, и признаюсь, эта маска лицемерия, которую вы надели мне на лицо, очень меня стесняла.

– Ну, ты можешь ее снять.

– Уф! – сказала отставленная ханжа со вздохом облегчения.

– Ты объявишь громко для объяснения перемены в твоем поведении, что в ту минуту, как ты хотела привести в исполнение твой план и совсем отказаться от света, надев одежду кармелиток, ты почувствовала себя недостаточно одушевленной благодатью и из любви к Богу предпочла сделаться светской женщиной, чем дурной монахиней. Даже королева-мать одобрит тебя.

– И справедливо.

– Ты тотчас бросишь степенную одежду, которую носишь так давно, и заменишь ее самым щегольским и самым богатым костюмом.

– С большим удовольствием, дядюшка.

– Не жалей ни жемчуга, ни брильянтов, ни пышных материй, чтобы сделаться прекраснее и обольстительнее прежнего.

– Да, дядюшка. Будьте спокойны.

– Отдаю в твое распоряжение шкатулку с деньгами. Бери сколько хочешь.