Шапи Казиев – Расул Гамзатов (страница 77)
На мучивших многих вопрос о своём богатстве, который позже прозвучал в беседе с поэтессой Косминой Исрапиловой, Расул Гамзатов отвечал:
«Я не так богат, как считают многие. Беден — сказать тоже Бога боюсь. Со мной учился в Литературном институте поэт Виктор Гончаров. В то время ребята называли меня “бедным Расулом”. Как-то через тридцать лет он приехал ко мне в Махачкалу, увидел дом, награды и т. д. и сказал: “Я, как липка, ободран, а ты, как Липкин, стал богат”. Вообще, я довольствуюсь малым, нетребователен. Никогда не был скупым, как богачи. И не торговал лирой никогда. Но меня уже не называют “бедным Расулом”».
Высокие инстанции реагировали на возмущённые письма и явные кляузы, органы проверяли по служебной необходимости, но единственный вопрос, который возникал у проверяющих, был таким: «Нельзя ли получить автограф?» Как было отказать, если они предусмотрительно приносили с собой книги Гамзатова?
В той же беседе с Феликсом Бахшиевым поэт говорил: «Аура была тёплая в моём доме на улице Горького, 15. Там было лучше мне. К этому дому пока никак не привыкну. А тот дом помнит моих старых друзей. Отца. Маму: она была жива. Абуталиба с зурной. Аткая. Тот дом насыщен их теплом. Места в нём было меньше, конечно, но тепла больше. Душа была».
Об Абуталибе Гафурове, лакском поэте и мудреце, ставшем одним из главных героев книги Расула Гамзатова «Мой Дагестан», было уже немало сказано. Аткай Аджаматов, кумыкский поэт и прозаик, драматург и переводчик, тоже был удивительным человеком. В 1937 году был репрессирован, но доказать его вину не удалось даже следователям, не особо беспокоившимся о справедливости обвинений. Через полтора года его освободили. Он был искренним патриотом, и этого у него не отняли даже сталинские лагеря. Рассказывают, что однажды Аткай обзавёлся хорошими хромовыми сапогами. Тогда это считалось роскошью. А затем пошёл навестить приболевшую родственницу. Увидев, как бедно живёт её семья, Аткай оставил свои сапоги у её порога, сказав, чтобы их продали и купили себе еды. Так и ушёл, необутый.
«Я НЕГР СВОИХ СТИХОВ»
Будь у него желание, Расул Гамзатов мог бы построить ещё один дом, и даже не один. Гонорары по-прежнему были обильны. Книги издавались, пьесы ставились, песни пелись. В 1985 году вышла новая книга «Колесо жизни», а вместе с ней — множество переизданий других книг, в том числе и переводов на языки народов СССР. В очередной раз перевели и «Мой Дагестан», на этот раз книга вышла на итальянском языке в переводе С. Танганелли. Получил Расул Гамзатов и премию «Лотос», присуждаемую Ассоциацией писателей стран Азии и Африки.
Однако Расул Гамзатов не стремился выглядеть литературным нуворишем, он никак не мог привыкнуть к новому дому, ему хватало и старого. Он был невзыскателен, ему хотелось лишь одного — покоя, которого требует творчество. Однако жизнь знаменитого поэта и могущественного, как многие полагали, государственного деятеля была далека от желанной тишины писательского кабинета.
«Приходили гости и обычно, неожиданно, — вспоминала Салихат Гамзатова. — В таких случаях я корректно говорила, что пойду посмотрю, не спит ли папа (у него была бессонница, и он иногда спал днём). Если он спал — я извинялась, просила прийти позже. Если он не спал — звала его, но очень часто, видя, что он работает, я говорила, что могу сказать, что он спит, и попросить гостей прийти позже. Но папа всегда бросал работу и спускался. Я всегда удивлялась этому. Ведь вдохновение поэта, его работу, как мне казалось, нельзя прерывать, тем более что гость нередко просто хотел поболтать. Но если я не сообщала о приходе гостя, желая не беспокоить его, папа сердился и делал мне замечание. И я делала, как хочет он. Папа обожал людей».
Средняя дочь Патимат вспоминала, что по утрам из отцовского кабинета слышалось, как «папа в такт иногда взволнованно, иногда тихо и ритмично произносит стихи, словно выравнивая и подгоняя слова».
Домашние старались не беспокоить поэта, особенно когда он творил. Они привыкли уважать творчество и понимали, что оно во многом — дитя одиночества. Расул Гамзатов посвятил супруге и её заботе о нём много замечательных стихов, но мог и пошутить по этому поводу.
Вдохновение отпусков не давало. Расул Гамзатов работал всегда и везде. «Если пишется, то пишется везде: в вагонном купе и даже на плече покупателя, стоящего перед тобой в очереди магазина, — говорил он в беседе с Евгением Дворниковым. — А не пишется, то не помогут ни Михайловское, ни подлинное пушкинское перо, ни приезд современной Анны Керн по телеграфному вызову».
Муза Гамзатову не изменяла, но и он был преданным адептом поэзии. Любил работать на даче, у моря, пока не начинали мучить каспийские ветры. Иногда стихотворение слагалось почти само, будто спускалось на невидимых крыльях с таинственных высот. А порой он работал по нескольку дней, пока не находил строку, слово, интонацию, которая освещала его творение.
Но у каждого стихотворения был свой роман с поэтом, который труднее продолжить, чем начать. Казалось бы, ему ли, признанному поэту, властителю дум, робеть перед чистым листом, но исчезали вдруг и опыт, и мастерство, и поэтические приёмы. Но охватившее поэта чувство, окрылившая его мысль — они уже делали свою чудесную работу. Каждое новое стихотворение становилось для него манящей загадкой, которую было непросто разгадать. И каждая новая строфа была не такой, какой он ещё мгновение назад её представлял. Эта магия завораживала поэта и рождала поэзию.
«Стихи приходят неожиданно, как подарок, — писал Расул Гамзатов. — Хозяйство поэта не подчиняется жёстким планам. Нельзя запланировать для себя: сегодня в десять часов утра я полюблю девушку, встретившуюся мне на улице... Я не знаю, что такое талант, как не могу сказать, что такое поэзия. Но иногда — то на пути к дому, то в чужой стороне, то во время сна (как бы приподняв полу моей бурки), то когда я ступаю по зелёной траве (как бы переливаясь в меня из живой зелени и разливаясь в крови), то во время еды, то во время музыки, то в кругу семьи, то в кругу шумных друзей, то когда я поднимаю на руки ребёнка, как бы благословляя его на долгий путь, то когда я подпираю плечом, помогая нести, гроб с останками друга, провожая его в последний путь, то когда я смотрю в лицо своей любимой — вдруг меня посещает нечто редкое, удивительное, загадочное и могучее. Оно бывает то весёлое, то печальное, но всегда побуждает к действию, всегда заставляет меня говорить. Оно приходит без приглашения и без спроса».
Когда его спрашивали о природе поэтического творчества, он не умел объяснить это таинство во всей полноте, он сам пытался его постичь. Но иногда приводил в пример Сулеймана Стальского, то, как он ответил жене, которая, не дозвавшись мужа к обеду, принесла хинкал на плоскую крышу сакли, где он лежал на своём тулупе:
«Сулейман рассердился. Он вскочил с места и закричал на свою старательную жену:
— Вечно ты мне мешаешь работать!
— Но ты же лежал и ничего не делал. Я думала...
— Нет, я работаю. И больше мне не мешай.
Оказывается, и правда, в этот день Сулейман сочинил своё новое стихотворение».
Эта история описана в книге «Мой Дагестан». Есть у этой темы и продолжение.
«Поэт женился. Сыграли свадьбу. Гости разошлись, оставив новобрачных одних в комнате, специально приготовленной для брачной ночи. Невеста возлегла на брачное ложе в ожидании жениха. Однако жених, вместо того чтобы прийти к своей невесте, сел за стол и начал писать стихи. Всю ночь он писал стихи и к утру закончил длинное стихотворение о любви, о невесте, о брачной ночи.
Должны ли мы сделать вывод: “Итак, поэт работает даже в ночь любви?” Если бы я работал так же, как этот аварский поэт, у меня было бы книг в пятьдесят раз больше, чем сейчас. Но я думаю, что это были бы фальшивые книги».
Покой наступал лишь ночью, когда Гамзатову удавалось выкраивать время для творчества. А днём... Днём были не только гости и служебные обязанности. Днём была жизнь, которая теперь делала очередной неожиданный поворот.
БОЛЬШИЕ ПЕРЕМЕНЫ
11 марта 1985 года генеральным секретарём ЦК КПСС был избран Михаил Горбачёв. Тогда мало кто предполагал, что очередная смена генсека станет началом исторического перелома, значительно повлиявшего не только на страну, но и на весь мир.
Генсеки тогда менялись часто, население страны уже так к этому привыкло, что, когда по телевизору вдруг начинали показывать балет «Лебединое озеро», все собирались у экранов в ожидании траурного сообщения о кончине очередного генерального секретаря.
Теперь не все понимают, почему партия обладала абсолютной властью, когда были и Верховный Совет, и Совет министров, но тогда это было нормой жизни, и несогласные с этакой «социалистической демократией» считались диссидентами, то есть попросту «врагами народа». А тут вдруг руководитель государства стал предлагать такое, что не всякому диссиденту могло прийти в голову. Горбачёв провозгласил «перестройку». Должно было измениться всё — от идеологии до экономики. Поначалу делался упор на экономическое ускорение, чтобы вывести страну из глубокого кризиса «развитого социализма» и по-современному модернизировать. Затем наступила пора общественно-политических реформ, гласности и демократизации, без которых экономика не желала ускоряться. Зато можно было воочию наблюдать, к примеру, «антиалкогольную кампанию», не дававшую желаемых результатов, но шумно пропагандируемую. Такой же провальной оказалась «борьба с коррупцией и нетрудовыми доходами».