Шамиль Идиатуллин – Хэллоуин (страница 41)

– Довольно, – прервал инквизитор. – В камеру его.

Француза увели, а Circospetto еще некоторое время провел в размышлениях. Негодяй отпирается – в этом нет ничего удивительного. С другой же стороны, про перстень он, как видно, не врал. Сам по себе этот факт ничего не доказывал, но… Домминико задумчиво потер пальцами щеку. Что-то упущено. Что-то важное.

Кавалли вернулся в приемную, целиком поглощенный своими размышлениями. Там он нашел мессера гранде, о чем-то беседовавшего с одними из инквизиторов. Почтительно поклонившись, Circospetto терпеливо дождался окончания разговора. Когда инквизитор ушел, мессер гранде не спеша приблизился к недвижно стоявшему секретарю.

– Я хотел бы поговорить с вами, – негромко произнес Домминико, в очередной раз отметив поразительно острое чутье законника. Этот толстяк прекрасно чувствовал ситуацию – полезное качество, которому стоит поискать применение.

– Я слушаю вас, синьоре секретарь, – вежливо улыбнулся мессер гранде. Его круглое лицо лучилось доброжелательностью.

– Я хочу знать, что вы нашли в доме того француза, – бросив на улыбающегося толстяка внимательный взгляд, заявил Circospetto. – А также хочу услышать как можно более подробное описание его жилища.

Добродушное выражение на лице блюстителя закона сменилось сосредоточенно-задумчивым. Он беззвучно пошевелил губами, подняв глаза в потолок, – вспоминал детали.

– Рекомый француз снимал комнаты в доме Марии Мадзони, дочери которой, Катарине, давал уроки танцев. В его обиталище мы нашли множество книг и записей, кои изъяли для изучения, а также гардероб из двух платьев. Более ничем, кроме повседневных мелочей, Нуафьер не владел. Хозяйка утверждала, что он даже не в состоянии был заплатить за жилье – у него большие игорные долги.

– Не те ли это Мадзони, чья дочь Катарина тяжело больна? – спросил Кавалли.

Мессер гранде кивнул:

– Та самая. Медик регулярно пускал ей кровь, но теперь, я слышал, она исцелилась.

– Исцелилась?

– Да. Поговаривают о чуде, ибо никакого нового лечения назначено не было.

– И когда же произошло чудесное исцеление?

– Не так давно, – подумав немного, ответил блюститель закона, – полагаю, вскоре после переезда к ним Нуафьера.

Кавалли кивнул, после чего они обменялись с мессером гранде еще несколькими общими фразами, соблюдая ритуал вежливости, и разошлись. Секретарь инквизиции предался рутинным своим обязанностям, стараясь более не размышлять о колдуне-французе.

И все же избавиться от мыслей о нем не удалось. К вечеру Circospetto отправился в Пьомби, где содержался заключенный. После шестого часа узникам тюрьмы давали по стакану вина, и инквизитор рассчитывал, что, придя вскоре после этого, застанет Нуафьера более расслабленным и сговорчивым.

Мрачные застенки свинцовой тюрьмы у иного могли вызвать страх одним только своим видом. Узкие проходы в тисках массивных стен, тяжелые, обшитые металлом двери, ведущие в одиночные камеры – capacita. В подвале располагались еще более жуткие узилища – pozzi, глубокие, сырые колодцы, где держали самых опасных преступников.

Когда тюремщик открыл окошко в двери камеры, Нуафьер лежал на полу. Подняв голову, он сощурился, пытаясь рассмотреть лицо в возникшем в двери квадрате.

– Буона нотте, синьоре Нуафьер, – негромкий голос Кавалли в гулкой тишине камеры прозвучал неожиданно резко.

– Это вы, синьоре инквизитор? – спросил француз, поднимаясь. – Чем обязан вашему визиту?

Похоже, вино сделало свое дело – узник не выглядел таким подавленным и испуганным, каким был во время их первой встречи. Circospetto позволил себе легкий кивок удовлетворения.

– Рад видеть вас в бодром расположении духа, синьоре. – Тон, каким были произнесены эти слова, однако, отнюдь не выражал радости. – У меня есть к вам разговор.

– В таком случае я был бы рад пригласить вас, усадить за стол и угостить хорошим вином, – француз откровенно язвил, – но, увы, не имею возможности сделать ни первое, ни второе, ни третье.

– Тем лучше, – не остался в долгу инквизитор. – Я хочу знать, имеете ли вы отношение к исцелению Катарины Мадзони?

Нуафьер смерил его надменным взглядом, какой часто можно увидеть у молодых повес, воображавших, что их достоинство оскорблено.

– Имею, синьоре инквизитор, и самое прямое.

– Хорошо. Не соблаговолите ли описать, каким образом оно было достигнуто?

– Это было бы бесчестным по отношению к этой юной девице.

– Глупо. Если вы еще не уразумели, от вашего ответа зависит решение суда инквизиционного трибунала в отношении вас.

Эти слова возымели эффект. Нуафьер заметно вздрогнул, после чего стал говорить не так заносчиво:

– Недуг девицы исцелился простым и естественным способом.

– И какой же способ вы считаете естественным?

Взгляд француза встретился со взглядом Circospetto. В ясных голубых глазах читалось очевидное торжество самца.

– Вы соблазнили ее, – не спрашивая, а утверждая, произнес Кавалли. – Поступок наглый и бесчестный, но не подлежащий суду инквизиции. Но как она была соблазнена?

Нуафьер гордо вскинул подбородок.

– Если вы считаете, что для этого я прибег к колдовству, то ошибаетесь. Природа наградила меня достаточной красотой и умом, чтобы обойтись без подобного подспорья. Девицу по ночам мучили кошмары, оттого она подолгу засиживалась перед сном, часто – на балконе, где любил коротать вечерние часы и я. Мы много беседовали, она очаровательна и умна – неудивительно, что я проникся к ней самыми искренними чувствами. Я готов был женится на ней – но моему намерению помешал этот глупый арест!

– Не забывайтесь, синьоре Нуафьер, – холодно осадил француза Кавалли. Тот вздрогнул и сник. – Она рассказывала вам о природе своих кошмаров?

– Да, – кивок вышел суетливым и слишком глубоким. – Катарина говорила, что ей снился черный зверь, проникавший ночью в ее спальню, который затем обращался в прекрасную женщину. Женщина целовала Катарину, но поцелуи эти причиняли острую боль…

Нуафьер замолчал. Кавалли также не спешил продолжать разговор. Сомнения черными нитями проникли под кожу, незримые, но ощутимые.

Видения графини Бонафеде и Катарины Мадзони странным образом совпадали. Что это могло значить? Если наваждения, терзавшие их, наводил сам Нуафьер, стал бы он признаваться в этом? Возможно ли, что француз – лишь жертва совпадения, а истинный малефик все еще остается на свободе? Или же, узнав от графини о мучивших ее снах, Нуафьер решил приписать своей новой жертве такие же видения, чтобы сбить инквизицию со следа?

Не удостоив узника прощанием, Circospetto покинул тюрьму.

Солнце уже почти скрылось в трепещущем багровыми бликами море, посылая последние лучи замершему в предвкушении городу. Эти вечерние часы были в Венеции особенным временем. Дневная жизнь в городе уже затихала, закрывались лавки, и прекращалась торговля; ночная же еще не начиналась – ищущие любовных утех, азартной игры или задумавшие тайное терпеливо дожидались наступления темноты. Редкие гондолы развозили запоздалых горожан, спешивших попасть домой до того, как сумерки и туман создадут над городом непроницаемый покров. Кавалли тоже мог сойти за такого путника – одевшись в светское платье и утратив облик грозного служителя трибунала, он мало отличался от обычного горожанина. Он снова плыл на Мурано – в этот раз с намерением посетить дом Мадзони.

Приютивший Жака Нуафьера дом был в меру скромным, демонстрируя приличный для уважаемых граждан размер дохода. Украшенный фасад, колоннада у входа, изящный навес у причала. Не задерживаясь, Домминико постучал в дверь. Ему открыла служанка, девица не старше семнадцати лет.

– Что вам угодно, синьоре? – спросила она, слегка поклонившись.

– Мне угодно видеть твою хозяйку, Марию Мадзони, – ответил инквизитор без лишней надменности.

– Как представить досточтимого синьоре?

– Синьоре Домминико Кавалли.

Имя его было достаточно известно в городе, и Circospetto знал об этом. Служанка, впрочем, только кивнула, не выказав никаких чувств, – значит, ей имя грозного секретаря трибунала знакомо не было.

Спустя минуту Домминико расположился в небольшом кресле, стоявшем в гостиной, а почтенная вдова Мария Мадзони сидела напротив. На небольшом столе уже успели появиться вино и сласти, но инквизитор их не коснулся.

– Полагаю, ваш визит связан с арестом моего постояльца? – В голосе вдовы слышалось скрываемое напряжение.

Circospetto покачал головой:

– Боюсь, что нет. Я здесь по поводу вашей дочери Катарины.

Кровь отхлынула от лица женщины:

– Моей дочери? Чем могло провиниться перед инквизицией невинное дитя?

Внутренне выразив сомнение по поводу невинности Катарины, Кавалли покачал головой:

– Никакой вины за ней нет – и надеюсь, не будет и впредь. Есть основания полагать, что ваша дочь стала жертвой злого колдовства. Скажите, как ее здоровье? Все ли хорошо?

Удивленная и испуганная, синьора Мадзони покачала головой:

– Увы! Утренние события вызвали в ней немалые душевные волнения – Катарина была привязана к своему учителю танцев. Она в своей комнате.

– Могу ли я увидеть ее? – спокойно осведомился Кавалли.

Лицо женщины приняло непроницаемое выражение – она прекрасно сознавала, что слышит не просьбу, но приказ.

– Конечно, – произнесла она наконец, – извольте пройти за мной.

Катарина Мадзони оказалась миловидной девицей в самом расцвете юной трепетной красоты. Ее, пожалуй, несколько портила только некоторая излишняя бледность, видимо следствие болезни. Она сидела у окна, читая какой-то небольшой томик. Увидев мать и гостя, Катарина отложила чтение и поднялась для приветствия.