Сесилия Ахерн – Все цвета моей жизни (страница 31)

– Разрушение озонового слоя, – мистер Уолкер, наш учитель естествознания, зачитывает вслух тему, написанную на доске.

Кто-то недовольно гудит. За партами все сидят по двое, но все знают, что мне нравится иметь свое пространство, поэтому я сижу одна, в темных очках.

Впереди, за одной партой с Госпелом, сидит Салони; она так туго накручивает на палец прядь волос, что кожа под ней белеет, багровеет, будто вот-вот лопнет, и тут она отпускает прядь. Я могу точно сказать, что она ничего не слушает. Вид у нее серьезный, но меня не проведешь: мыслями она далеко-далеко, совсем в другой жизни. Одна из жен в гареме восточного принца – об этом она мне уже рассказывала, – а может, в нью-йоркском небоскребе, где расположена ее собственная компания. В голове у нее множество жизней, и неудивительно, что, когда она говорит, иногда получается чепуха.

– Что разрушает озоновый слой?

– Авокадо, сэр! – выкрикивает Эдди.

Класс покатывается со смеху.

– Почти угадал, – отвечает мистер Уолкер, стараясь не улыбаться. – Химикаты, которые делают на заводах, тепличные газы, метан например, а особенно хлорфторуглероды, не зря называют разрушителями озонового слоя. Этот слой не пропускает через атмосферу Земли опасные волны ультрафиолетового излучения. Волны этого диапазона вызывают рак кожи, солнечные ожоги, слепоту, вредят растениям и животным.

Он смотрит на класс и ждет реакции.

Кто лежит головой на парте, кто глядит в окно. И никто его не слушает.

– Где находится озоновый слой? – задает он вопрос.

Тишина.

– Я вам подскажу. Он такой большой, что им можно обернуть всю Землю.

– Как мама Салли, сэр!

– Озоновый слой расположен в верхнем слое стратосферы. Посмотрите, – показывает он изображение, спроектированное на доску, – он похож на силовое поле вокруг Земли.

Салони оборачивается и пробует привлечь мое внимание.

Я не замечаю ее.

Она тычет в меня карандашом. Я шепчу:

– Не трогай меня!

– Посмотри, – шепчет она в ответ. – Вон тот, в соседнем ряду, попросил меня выйти за него.

– Не мешай, я слушаю.

– Ну и дура, – обиженно отвечает она, отворачивается и опять уставляется в окно.

Урок становится на удивление интересен мне. Я внимательно рассматриваю Землю на картинке мистера Уолкера.

Озоновый слой показан зеленой дымкой вокруг планеты. Он выглядит, как энергия Земли.

– Получается, озоновый слой защищает Землю? – спрашиваю я.

Он, кажется, был бы одинаково доволен и если бы ему задали вопрос, и если бы не задали. Он давно уже отключился. Эта школа сделает такое с любым учителем.

– Он защищает нас от вредного влияния солнечных лучей, да… это такое биополе Земли, – отвечает преподаватель.

– А что такое биополе? – задаю я следующий вопрос.

Кое-кто из одноклассников смеется, думают, что я валяю дурака, нарочно мешаю ему договорить. Он смотрит на меня, видимо раздумывая, так это или нет, и решает, что так.

– Считайте, что получили домашнее задание, мисс Уорд. Вот завтра вы и расскажете мне, что такое биополе. А теперь переходим к следующей картинке, смотрим, как влияют хлорфторуглероды…

Он нажимает кнопку.

– Это озоновая дыра.

– Не такая опасная, как в башке у Алекса, сэр!

Он и это пропускает мимо ушей.

– Откуда мы знаем, что она есть? – спрашиваю я.

– По химическому составу воздуха. Простым глазом увидеть его нельзя, нужны сложные инструменты, чтобы замерить изменения. А измеряются они в единицах Добсона.

– Ску-учно, – ноет кто-то.

– Возможно, мы поговорим об этом в следующий раз.

– Или никогда.

Я отворачиваюсь в окно и смотрю высоко-высоко в небо, в самую стратосферу. Поверх всех наших энергий я воображаю себе гигантскую зеленую дымку над Землей, внешний слой, как будто мы живем внутри снежного кома. Я задумываюсь: вот если бы я забралась так далеко, увидела бы я Землю, а если бы увидела, какие цвета были бы у нее? Было бы ей больно, как большинству людей, или цвета у нее были бы радостные? Могла бы Земля завидовать? Меня захватывает эта мысль, и ничего не хочется так сильно, как увидеть ауру нашей планеты. А может, мне и не нужно ее видеть, может, как и всегда, я уже точно чувствую то, что чувствует Земля.

– «Биополе – это энергия, окружающая живые системы. Это матрица, соединяющая наши физические, эмоциональные и умственные измерения», – читает Госпел с экрана компьютера, когда мы делаем домашнюю работу. – Что бы это значило?

Я записываю это, смотрю на монитор, в поисковую строку Google. На его запрос «что такое биополе» появились другие варианты вопросов.

– «Бывает ли у людей магнитное поле?» – читаю я вслух. – Ну-ка, щелкни.

– «Каждый орган и каждая клетка имеют собственное поле, – читает он, смешно подражая профессорскому тону. – Нейроны, клетки эндокринной и мускульной систем называются возбуждаемыми клетками, так как электричество стимулирует их, порождая магнитное поле».

На переносицу он водружает воображаемые очки. Дергается. Закидывает голову назад. Всхрапывает.

– «Светятся ли люди?» – читаю я.

Госпел смеется и читает сам:

– «Современные ученые говорят, что человеческое тело в буквальном смысле слова светится». Что за фигня? – бросает он дурачиться. – «Есть исследования, что тело испускает свет, яркость которого в тысячу раз меньше, чем мы способны видеть невооруженным глазом». Дуристика какая-то!

– Вот поэтому я и здесь, – отвечаю я в порыве откровенности, и лицо от этого радостно вспыхивает. – Я умею видеть цвета людей, их магнитное поле, или как там это называется. Мне проще сказать, что я вижу цвета людей. Цвета отражают настроения: зеленый – это грусть, розовый – радость, но на самом деле все сложнее. От цветов у меня болит голова. Поэтому я и хожу в темных очках.

Он удивленно смотрит на меня – не шучу ли, и по какой-то причине решает, что я говорю правду.

– А у меня какой цвет?

– Медовый, – с улыбкой отвечаю я.

Пол возвращается с бутылкой ледяной воды.

– Спасибо…

– Да пожалуйста. В первое время здесь все жутко мерзнут. Кондишены всегда работают на полную мощь. По-другому никак, компьютеры сильно нагреваются. Так что это не для нас, это чтобы компьютеры не взорвались.

Я оглядываю зал, вижу, как на тела всех медленно наползают лучи от компьютеров, и вдруг понимаю то, что раньше до меня не доходило. Наши энергии похожи на озоновый слой, а энергия компьютеров, электромагнитная энергия – на хлорфторуглероды, которые проходят через каждого, как горячий нож через масло, оставляют дыру в человеке и кусочек себя вокруг нас. Кусочек, который мы не видим. То самое биополе.

Много паники вокруг изменения климата. Земля в кризисе, но мне кажется, что никто не обращает никакого внимания на кризис в наших душах. И нет единиц, чтобы измерить все дыры, которые появляются в каждом из нас.

В квартире Наоми, в центре комнаты, на кровати лежит женщина. По-моему, ей около тридцати. Она в легинсах и джемпере, но без туфель. Когда я вхожу, она улыбается мне, хотя глаза у нее красные, припухшие, как будто от слез.

– Это Люси, а это Элис, – знакомит нас Наоми. – Люси не возражает, чтобы ты посидела здесь, говорить мы закончили, сейчас начнем чистить чакры.

Предполагается, что наблюдать я буду за Люси, но я не могу оторвать взгляда от Наоми. Вокруг нее аура чистого золота – такой я видела только у новорожденных. Этот золотой свет поднимается от земли, поднимается вверх, окружает ее, как пламя зажигалки. Он плывет внутри пузыря и похож на игристое вино или шампанское, только что налитое в роскошный высокий бокал. Яркость у него такая, как будто открываешь утром шторы, а в лицо бьют яркие утренние лучи. Я, почти щурясь от ее света, смотрю, как она работает.

Самый главный цвет вокруг Люси – черный. Но не колючий, как у педофила в парке, и не с металлическим отливом, как у больных на голову, одержимых страшными, дьявольскими мыслями. Такой черный я видела, и не раз, многие носят его на себе каждый день: это черный цвет горя. Спокойный, задумчивый черный задернутых штор, такой, чтобы можно было погрузиться в себя. Мне кажется, что он вежливо, но твердо говорит: «Не беспокойте, я устал, отдыхаю, стараюсь прийти в себя». Вот этот-то черный, чистый и прозрачный, как траурная вуаль, окутывает Люси с головы до ног; в некоторых местах он собирается в более плотные узлы; там она явно борется с эмоциями, и особенно это заметно в верхней части живота, где заканчивается грудная клетка.

Здесь Наоми нужно действовать осторожно: если она делает то же самое, что когда-то делала Эсме в тот единственный раз, когда я видела занятие рэйки, то есть отправляет черные узлы не туда, например, к голове или внутренним органам Люси, например, или к внутренним органам, это может быть опасно. Или сами узлы могут сопротивляться и не двигаться с места, станут плотнее, темнее, туже.

Я смотрю, как, закрыв глаза и вытянув руки, Наоми верно определяет проблемные места. Она глубоко дышит, и на фоне спокойных звуков льющейся воды и флейты принимается за работу над первым узлом. Я замираю.

Когда из рук Наоми появляется энергия, я чуть не ахаю, потому что вижу ее. Она красно-оранжевая, теплая, манящая, точно закат. Тугой черный узел поначалу не поддается, становится даже плотнее. Наоми не тратит на него время, оглядывается в поисках чего-то и берет в руки камень мускусно-черного цвета. Она держит его в руке, как будто греет, глубоко вдыхает, медленно выдыхает, кладет камень туда, куда падает солнечный луч. Потом еще раз протягивает руки над упрямым черным узлом. Он начинает медленно распутываться. Приостанавливается ненадолго, как будто решает, что делать дальше. И вот становится чистым, прозрачным, сливается с грустной пеленой вокруг Люси.