Сесилия Ахерн – Все цвета моей жизни (страница 26)

И тут я четко понимаю, что сама уже сделала это. Я навсегда освободила себя от Лили и Олли, от своих обязанностей перед ними. Они взрослые, у них есть свой угол. На мне они больше не повиснут. Это совсем нелегко, честно сказать, это очень даже трудно, но теперь моя очередь.

– Ну да… – неубедительно произносит он.

Я прекрасно понимаю, что Хью никогда не перестанет заботиться, организовывать всех и каждого, стараться сделать тяжелое легким. Все это есть в его цветах.

Возвращается Аннабель и с размаху тычет Хью в бедро своим крошечным пальчиком. «Ой-ей-ей!» – притворно скорчившись от боли, кричит он и летит с табуретки на пол, открывая моему взору изрисованный детьми холодильник. Аннабель громко ревет: «Па-апа!»

Из другой комнаты влетает По с ребенком на руках.

Я смеюсь и отключаюсь.

Я никогда не езжу в лифтах. В их маленьком пространстве заперто очень уж много энергии. Я хожу по лестнице. Запирая свою дверь, я замечаю, что дверь соседа открывается и, чувствуя себя неловко, не готовая к тому, чтобы представляться, быстро ухожу по коридору.

Я никакая не провинциалка; Дублин глухоманью не назовешь, но я знаю, как и куда мне пройти, мне известны спокойные маршруты, переулки, аллеи, где можно спрятаться от толпы. Лондон мне чужой, и люди здесь везде. Я не могу ничего сообразить, пока не разберусь, где я. Я стараюсь не натыкаться на людей на оживленных тротуарах, бегаю от их цветов и магнитных полей, хотя и понимаю, что, пробираясь сквозь толпу, должно быть, выгляжу пьяной в стельку. Когда четвертый прохожий задевает меня за плечо, я замираю в радужной реке, и она обтекает меня. В полуобморочном состоянии я спасаюсь, скрывшись в боковом переулке.

Я давлю в себе неожиданное ребяческое желание разреветься, когда представляю масштаб того, зачем я сюда приехала. Самостоятельная жизнь и манит, и страшит. Чтобы вырастить в себе силу, я впервые за десять лет думаю о миссис Муни. Я думаю о Госпеле, о Хью, о людях, которые верили и до сих пор верят в меня, которые тратили свое время и энергию на попытки заставить меня послушать их и вести себя как положено. И, забыв обо всех духоподъемных речах, я возвращаюсь на людный тротуар и иду дальше в толпе, переливающейся разными цветами.

Первое собеседование у меня в магазине «Комик-экстремал», в районе Ковент-Гарден. Он битком набит комиксами, статуэтками, пластмассовыми фигурками мультяшных героев и прочим тематическим барахлом. В пропахшем пылью магазине нет ни одного посетителя. Зато есть хозяин лет сорока с небольшим, с длинными волосами, забранными в хвост, расстегнутой рубахе в клетку и поддетой под нее майке с Симпсонами: голозадого Барта душит Гомер. Он поднимает глаза от стола, за которым что-то делает.

Я снимаю очки и маску, но остаюсь в перчатках – с ним ведь придется здороваться за руку.

– Здравствуйте, меня зовут Элис Келли. Я пришла на собеседование, – начинаю я.

Он окидывает меня взглядом сверху вниз и отвечает:

– Хорошо…

После этого он какое-то время бесцельно слоняется по магазину, как будто собирался что-то делать, но забыл, что именно, потом возвращается на свое место и произносит:

– Нам… это самое… нужно будет это здесь делать.

– Хорошо.

– Так… это самое… у вас есть опыт работы по продаже комиксов?

– Нет.

Он подольше задерживает на мне взгляд.

– В объявлении было сказано, что опыт не требуется, – спешу ответить я и прокашливаюсь. – Последние шесть лет я в полном объеме исполняла обязанности сиделки при психически больной женщине-инвалиде.

Мне доставляет удовольствие говорить о Лили так.

– Она была очень сложной пациенткой, – добавляю я.

– Значит, вы справитесь с очень сложными покупателями, – замечает он.

– Вообще-то в объявлении было сказано, что работать нужно будет в основном на складе, – замечаю я: хочется быть как можно дальше от людей.

– Ну да… это самое, мне нужен помощник, чтобы все здесь организовать. Открывать коробки, клеить этикетки, следить за порядком. У меня все это не очень-то получается. Правда, можете спрашивать что хотите о любом комиксе, который у нас есть, – все могу рассказать.

Он смотрит на меня так, как будто хочет, чтобы я задала вопрос с подковыркой. Мне вспоминается коллекция комиксов Госпела и урок, который он преподал мне в спецшколе.

– Хм… Кто злейший враг Человека-паука? – спрашиваю я.

– Зеленый гоблин, кто же этого не знает, – разочарованно отвечает он. – Я тут недавно интернет-магазин запустил. Специально для фанатов, так что работы с ним просто завались. Сборка заказов, упаковка, все такое…

– Понятно.

– А вы что, фанат комиксов?

– Конечно, не такой знаток, как вы, но довольно хорошо в них разбираюсь, – отвечаю я – правда, обведя взглядом магазин, не вижу на полках ни одного знакомого мне героя. – По крайней мере, главных-то знаю. Бэтмен, Супермен, Человек-паук…

Все остальные имена вдруг вылетают у меня из головы, и я комкаю ответ:

– Ну и так далее…

– Вы хорошо подумайте, кого здесь называть главным, – произносит он.

И он снова проводит по мне глазами снизу вверх. Красный вихрь вздымается в шагу его брюк.

Я вздыхаю.

Он объясняет мне график работы, говорит, сколько я буду получать, и спрашивает:

– Ну как, нормально?

– Ничего, – отвечаю я, стараясь не снижать оптимизма.

– Пойдемте, посмотрите, что у нас здесь есть. Это подсобка. Сюда, пожалуйста.

Он протягивает руку, пропускает вперед.

Витрина так загромождена постерами, полочками и фигурками из фильмов и мультиков, что в магазине совсем темно. Только изредка в пыльном и темном помещении проплывают пятна вялой, тусклой энергии зачитанных, давно не новых комиксов.

Он идет сзади и наталкивается на меня, когда я останавливаюсь. Я иду дальше и замечаю, что красный цвет вьется у него между ног, становится больше, раскаляется, как лава, потому что он внимательно рассматривает меня. Я захожу в подсобку, а он остается в дверном проеме, занимает его весь и загораживает проход. Это маленькая комнатушка без окон, где в беспорядке навалены ящики. Было бы здорово привести здесь все в систему, но я чувствую стеснение в груди, то самое, предупреждающее, которое с Сотворения мира есть у всякой женщины.

– Нет, – неожиданно для себя самой говорю я, не желая задерживаться здесь ни секунды. – Нет, спасибо.

Я отпихиваю его, пулей вылетаю из магазина и, только оказавшись далеко от него, перевожу дух.

– Не можешь, значит, работать с тем, кто тебя хочет? – спрашивает Хью, стараясь вникнуть в суть дела.

Он этого не понимает.

– Не в желании тут дело, – горячо вступается за меня По. – Я рада, что ты не согласилась; похоже, это ужасный, грязный человек.

– Да, но не согласилась только потому, что может видеть, – возражает Хью. – Я вот о чем: почти все мужчины хотят женщин, но женщины, которые с ними работают, даже не подозревают об этом. Разве ты не соглашаешься на работу, потому что кому-то там нравишься?

По бросает на него такой взгляд, что я начинаю хохотать.

– Нет, нет у меня никого на работе, – отвечает он на ее безмолвный вопрос. – Но серьезно, Элис, ты что, будешь отказываться от любой работы, если поймешь, что кто-то положил на тебя глаз?

– Только от такой, где хозяин встает в дверях и не дает девочке проходу, – продолжает По с таким напором, которого я от нее никак не ожидала. – Элис не такая, как почти все женщины. Она точно знает. И не нужно ей соглашаться работать в таком месте, где чей-то маленький грязный неуемный пенис будет отравлять ей весь день.

Она выражается именно этими словами, хотя никогда так не говорит.

Мы с Хью хохочем во все горло.

На полу у соседней квартиры стоит глиняное блюдо с чем-то белым, может быть, с солью. Я никогда не видела, кто там живет, но на ходу придумываю себе, что это, должно быть, распространитель наркотиков, а блюдо – условный знак для желающих. Я слышу, что люди приходят и уходят в любое время дня и ночи, а значит, здесь ведется какой-то бизнес. Частенько, когда я сижу на балконе, из соседней квартиры в мою сторону плывет дым, не обычный, сигаретный, но и не от конопли. Я вовсе не разбираюсь в наркотиках, но не желаю дышать им, поэтому ушла в квартиру и закрыла за собой дверь.

Еще подростком я решила, что не буду баловаться ни наркотиками, ни алкоголем, ни кофеином, и пока не нарушила данного себе слова. Алкоголь ослабляет самоконтроль, и хотя в дружеском кругу я не прочь расслабиться, но, выпив, легко могу втянуться в энергетические поля других людей, и кто знает, что тогда со мной будет. В школе, где не приходилось выбирать ни компанию, ни соседа по парте, настроение у меня менялось по десять раз на дню, и я столько раз ощущала себя другим человеком, что меня от этого тошнило. Тогда я многому научилась. Даже если энергии у людей хорошие, они все равно не мои. Они сложные, разнообразные и могут нарушить мой жизненный ритм и мои привычки. Я узнала еще, что я крайне чувствительный человек – я не имею в виду, что эмоциональный. Мое тело очень сильно реагирует на то, что я в него помещаю – будь то алкоголь, кофеин, сахар, грибы или трюфели. Сердце то бьется как ненормальное, то вовсе замирает, говорит телу, чтобы оно было настороже, что я в опасности, что в него проник захватчик.

Я много раз задумывалась, не страдаю ли я теми же недугами, что и мать, потому что настроение у меня меняется так же резко, как когда-то у нее, но понимаю, что причины этих колебаний у нас совершенно разные. Я принимаю на себя эмоции других людей, она же не может совладать с собственными. Я хотя бы могу защититься от других, а она беззащитна перед самой собой, давно уже подчинилась гнету собственных мыслей.