Сесилия Ахерн – Все цвета моей жизни (страница 23)
Он снова и снова твердит мне одно и то же: «Мало полагаться только на то, что человек блефует, мало полагаться только на слабости, нужно работать над своими сильными сторонами».
Я раздосадованно спрашиваю:
– Но что, если видеть слабости других – это моя сильная сторона?
Он замолкает и улыбается:
– Хм… Тогда ты готова.
– Готова? К чему?
Я не способна играть в покер, это вполне очевидно; самое большее – могу следить, чтобы каждый играл без блефа и чтобы карты у меня не были такими же хорошими, как у других, а такого никогда не будет, потому что стратегия игры не укладывается у меня в голове. Но вот людей я могу читать лучше, чем Симус, и, хотя заглядывать в чужие карты – это преступление, заглядывать в людей – вовсе нет. Может, даже читать радость людей – это работа такая.
На следующую игру я иду уже с ним. Я сажусь так, чтобы он меня видел, и, если замечаю металлический блеск, когда игроки объявляют карту или готовятся ее объявить, подаю сигнал. Я отпиваю воды и ставлю стакан справа от подставки, если человек говорит правду, и слева, если блефует. Выигрыш мы делим по-честному.
Самый большой урок для меня – пусть Симус и виртуоз блефа, но этого мало. Я мастерски читаю людей, но и этого мало. Чтобы выиграть, нельзя полагаться на блеф; мне нужно научиться играть.
– Завтра мы кучу деньжищ огребем, – говорит он, сверкая из-под огромных усов нижними зубами; это единственный признак, что он широко улыбается.
– А я подумала, что мы уже и так огребли кучу, – отвечаю я, вспоминая о набитой наличностью сумке, которую мы оставили в спальной гостевого дома Ник; от одного ее вида я прихожу в нервное возбуждение. Он отдает мне половину того, что выигрывает.
– Это ты еще ничего не видела, детка, – говорит он, в радостном предвкушении потирая свои толстые руки.
До сих пор мы играли в «любительские игры», в которые обычно играют после работы в задних комнатах пабов, дома, в гаражах у знакомых знакомых. Внезапное появление дочери, вопреки моим ожиданиям, никого не смутило; может, они думают, что это сын, но, по крайней мере, я не такой человек, которому они не доверяют. Да, наверное, в перчатках и темных очках я выгляжу странновато, но именно это помогает мне не выделяться; сидит такая особенная девочка рядом с папой, и все. Только однажды человек чувствует, что я обманываю: проиграл очень много, и у него снесло крышу. Но его быстро успокоили другие игроки и его сын, который сидел рядом со мной.
– Пап, я отсюда даже карт твоих не вижу, думаешь, она видит?
И пришлось извиняться перед простой, странной девушкой.
– Мы обманываем? – спрашиваю я Симуса, когда мы едем обратно в паб с гостевым домом, где он живет. Он не пьет, когда играет, потому что любит сохранять ясную голову.
– Раз подсматриваешь в карты, значит, обманываешь. Ты подсматриваешь?
– Нет. Да если бы и смотрела, ничего бы не поняла.
– Значит, мы не обманываем.
Я остаюсь у него дольше, чем планировала. Я остаюсь на Рождество, решив, что не хочу впервые встречать его вдали от дома в одиночестве. А потом, мне хорошо в компании отца и Ник. Мне хорошо с четырьмя ее сыновьями, которые помогают ей в бизнесе: один – повар, другой заправляет пабом, третий заведует гостевым домом, а гламурный четвертый, самый младший, стоит на ресепшене и доводит всех до белого каления; ему место скорее в Голливуде, а не здесь. Братьям он не нужен, но его терпят ради счастья матери. Он делает ее счастливой, я это вижу. И еще вижу, почему он остался.
В день Рождества я звоню Лили.
– Ты где? – спрашивает она.
– У подруги.
– Нет у тебя никаких подруг.
– У школьной. Ты все равно ее не знаешь.
– У подруги, так у подруги. Домой едешь?
– Тебе нужно, чтобы я приехала? – спрашиваю я и начинаю волноваться из-за нее.
– Приезжай, разберешься с бардаком, который ты нам тут оставила, – рявкает она. – Могла бы и не отказываться от денег – там все равно никто бы не узнал, что ты уехала. Ну кто бы заметил?
– Скажи этой роже, чтобы здесь больше не показывалась! – орет где-то сзади Олли.
– Нужна буду, позвонишь. Хорошего Рождества, – произношу я и заканчиваю разговор.
Симус договорился сразиться в казино «Лев» с какими-то серьезными игроками. Я не очень-то себе представляю, что это значит и каковы ставки, но понимаю, что все будет по-крупному. Ждут нас там в восемь вечера. Он волнуется, думает, что сорвет большой куш, удивляется, почему меня это не волнует так, как его, почему я сразу же не подумала, как с помощью своего дара делать деньги. Такие, как он, всегда ищут быстрого пути к успеху, тратят деньги скорее на лотерейные билеты, чем на улучшение себя. Вкладываются в легкий выход.
Я не знаю, для чего вижу ауру, но что не для такого – это точно.
Я иду к себе, собираю вещи, оставляю на столе конверт с деньгами, более чем щедро оплатив свое проживание. К тому времени, когда мы должны бы играть, я уже на полпути в Лондон.
Изумрудный
В ночном поезде на Лондон тихо и спокойно. Я сажусь у свободного столика на четверых, чтобы можно было положить на него ноги. В вагон заходит женщина с маленькой девочкой, по-моему, с дочерью. Мать чуть не швыряет малышку в кресло наискосок от меня, как будто во всем вагоне больше негде сесть, сумку тяжело опускает рядом с собой, а ноги кладет на кресло напротив.
Я тут же снимаю ноги со столика.
Цвета матери знакомы мне. Цвета дочери – тоже. Лицо у девочки угрюмое, взгляд ее мрачен и хмур, и ее глаза, хоть и светлые, кажутся безжизненными. В них застыла печаль, и под ними темные круги. Я смотрю на мать. Губы ее шевелятся, как будто она говорит, но слов не слышно. Она несколько раз качает головой, не соглашаясь, проигрывая в споре с самой собой и отказываясь это признать. Маленькая девочка замечает, что я смотрю, и ей становится неловко.
Я улыбаюсь ей.
Она недоверчиво отворачивается, и я ее не виню. В списке ее неприятностей повышенно дружелюбная, странноватая незнакомка в поезде совсем ни к чему. Я снова отворачиваюсь к окну и оказываюсь лицом к лицу с собственным отражением на фоне темного неба. Я чувствую – и вижу в отражении на стекле – что она не сводит с меня своего взгляда.
Мать тянется через проход и звонко шлепает дочь по руке. «Нечего пялиться!» – произносит она, хотя и сама долго, недружелюбно разглядывала меня, когда уселась на свое место.
– Ничего страшного, – отвечаю я. На носу у меня темные очки, на лице маска, на руках перчатки, и я допускаю, что это ненормально.
Обе смотрят, как я снимаю маску, ожидая, наверное, увидеть чудище. Цвета матери темно-зеленые, болотные, не то чтобы зловеще-черные, но вполне темные, чтобы волноваться из-за них. В самой их глубине клубятся красные облачка гнева, похожие на глаза какого-то страшного создания, которое вот-вот покажется из глубин пещеры. Она эмоционально неустойчива, это совершенно ясно. Я чувствую их обеих, а женщину мне даже жалко, хотя, например, к собственной матери я никогда не испытывала ничего подобного. Какая она мать, если внутри ее творится такое? Наконец матери становится скучно смотреть на меня, она снова замыкается и продолжает безмолвный разговор с самой собой.
Мне хочется очень много сказать маленькой девочке, но с чего начать, я не знаю. Я хочу спросить, все ли с ней в порядке. Ты как, держишься? Я стараюсь припомнить, случалось ли, чтобы на меня так смотрели, может быть, заметив атмосферу между мной и Лили, но ничего такого не вспоминается. Я всегда думала, что мы правильно делали, держа все при себе. Все у меня в голове.
Мать неожиданно поднимается и хватает сумки. Я выпрямляюсь в своем кресле, маленькая девочка тоже – она, бедолага, наверное, всегда как на иголках. Сколько я могла бы сказать…
– Будьте добры к ней, – произношу я вслух, а сердце чуть не выскакивает из груди.
Возможно, я приняла странное решение – переехать в большой, почти девятимиллионный город, где сплошной шум и беспокойство, от которых я каждый день бегаю как от огня. Может, это такая терапия подвергания. Я довольно долго бегала от людей и стала бояться их. Я хочу, чтобы меня не втягивали в свои эмоции, чтобы не трогали, оставили в покое. Я не хочу, чтобы чужие проблемы становились моими, но быть одной мне тоже не хочется. Мне нужно найти способ жить с людьми, быть среди них. Хью много лет говорит мне об этом. Я догадываюсь, что в теории спецшкола готовила нас именно к этому, но только теперь ощущаю, что готова. А потом легче затеряться в толпе, чем торчать одной у всех на виду, и я хотела бы исчезнуть и начать собственную жизнь.
И вот я в Лондоне, в баре. Называется он «Веселый епископ». «Счастливый час» здесь с пяти до восьми вечера, и народу полно, очередь даже на улице стоит. Шумно, люди перекрикивают музыку и друг друга, смеются громко, так что, наверное, потом горло болит. Они пришли сюда прямо с работы, радуются свободе в предстоящие выходные, и одной-двумя рюмками не ограничиваются. Есть те, кто пришел из одного офиса и теперь они пьют вместе; это сразу видно по жестам, по сплоченности, по разговору, чуть более сдержанному, чем у тех, кто после работы встречается не с коллегами.
Я одна сижу в полукабинете. Пришлось останавливать желающих занять соседнее место; здесь очень людно, и мне нужно сохранить пространство вокруг себя.