Сесилия Ахерн – Postscript (страница 40)

Двадцать первый день рождения Эдди, двоюродного брата Джерри, устроен в диско-клубе команды «Эринз Айл» Гэльской атлетической ассоциации, за которую Эдди играет. Присутствует вся семья Джерри, включая дальнюю родню, но в одиннадцать, когда за дело примется диджей, взрослые уйдут. То, что Эдди в двадцать один год не числит себя среди взрослых, много о нем говорит. Эдди – кумир Джерри. На четыре года старше, среди двоюродных он всегда был самым его любимым. Он играет за Дублин в команде юниоров, и так неплохо, что рассчитывает перейти во взрослую. Эдди непроницаем и уверен в себе. Я перед ним робею. Он из тех, кто выберет тебя в толпе, чтобы над тобой посмеяться, спросит тебя о чем-нибудь и перевернет твои слова с ног на голову, иногда даже отбреет, если сочтет, что это смешно. Джерри говорит, это стёб, они все так общаются, но, на мой взгляд, никто так напоказ, как Эдди. Все смеются над его шутками – он и правда остроумен, прирожденный комик. Но такого тихого, если не сказать кроткого, человека, как я, присутствие таких, как Эдди, раздражает. Иногда меня злит, до какой степени Джерри ему поклоняется. Порой даже кажется, что он предпочитает быть с Эдди, а не со мной, потому что он часто делает такой выбор. Родители Джерри совсем не так строги с ним, как мои со мной. В семнадцать лет Джерри водит машину отца и ездит в клуб со своим старшим братом, когда тот его ни попросит. Вообще, он ходит за ним по пятам как собачонка, но это можно сказать о большинстве тех, кто окружает Эдди. А с другой стороны, Эдди забавный, лично мне он плохого слова никогда не сказал. Просто он делает меня центром внимания, когда никакого внимания мне не нужно, и я ревную, что Джерри проводит с ним столько времени. И меня злит, что Джерри ведет себя с ним как собачка, которую в любой момент можно пнуть.

Смотрю на развал, который устроила на полу, перебираю в уме ту одежку и эту, сочетаю одно с другим – и все отбрасываю.

В дверь снова стучат.

– Сказала же, выйду через минуту! – ору я.

– Это я, тронутая. – Голос моей младшей сестры Киары. В одиннадцать лет она мастерски освоила сарказм и с его помощью вертит всеми, включая родителей. На зубок ей не попадайся. Поскольку это наша общая комната, я обязана открыть дверь.

Она входит и мигом оглядывает комнату и меня, посреди разгрома, в одном белье.

– Хороша!

Аккуратно переступая через груды одежды, она добирается до своей постели и усаживается на нее, скрестив ноги. В руках у нее большая банка мороженого и столовая ложка.

– Нам не разрешили брать мороженое. Оно для папы.

– Я сказала, что у меня месячные, – говорит она, облизывая ложку.

Отец не выносит разговоров о месячных.

– Так и льет.

– Господи, Киара, – морщу я нос.

– Ты же знаешь, он даст что угодно, только бы я заткнулась. Тебе стоит попробовать.

– Вот уж спасибо, нет.

Она закатывает глаза.

– Еще немного, и он отправит тебя к врачу, ведь, по-моему, месячные у тебя уже недели три, не меньше.

– Именно, вот почему мне просто необходимо мороженое! – с самым невинным видом кивает она. – Ну так что, у тебя сегодня секс с Джерр-мейстером, а?

– Заткнись!

– Угадала! – ухмыляется Киара. – А что, сексуальные трусики!

Я только головой качаю.

– Киара, когда мне было одиннадцать, я так не разговаривала.

– Ну, мне почти двенадцать, и я разговариваю именно так. Ладно, давай посмотрим, какие у нас варианты?

– Все вот это. И ничего из этого. – Я со вздохом беру с пола несколько вещиц. – Это. Или это. На самом деле на сегодня я купила вот это. – Я поднимаю джинсовую юбку и топ. Сейчас, в дневном свете, видно, что они не сочетаются.

Хотя Киаре одиннадцать, я доверяю ее вкусу, но чтобы носить то, что она рекомендует, мне не хватает уверенности в себе.

Она отставляет банку с мороженым, ложится на живот и с кровати озирает мой гардероб.

– Так где ты собираешься это сделать?

– Я сказала, заткнись.

– В клубе Гэльской атлетической ассоциации, напротив кубка Сэма Мауайра? Или прямо задницей в кубке?

На это я даже не отвечаю.

– В туалете, рядом со стариками в твидовых кепках, лопающими сэндвичи с яйцами? Или в раздевалке, на крошках печенья?

Тут уж я не могу удержаться, смеюсь. Самое забавное в Киаре то, что она вроде как и не шутит. Никогда не смеется, даже когда выдает что-то уморительно смешное, и никогда не иссякает. Лепит одно к другому, как будто самое смешное еще впереди, как будто тренируется, совершенствуется.

Я не отвечаю на ее автоматную очередь насчет местечек, в которых можно заняться сексом в клубе у атлетов, а смотрю, как она сортирует мои вещи, и думаю о том, что мы-то с Джерри планируем поехать к нему домой. Его родители вместе со всеми дядьями и тетками, не желая, чтобы их оглушили шумом, который они и музыкой не считают, уедут из клуба, чтобы продолжить у Эдди дома – его родители славятся гостеприимством, и можно распевать хором хоть до рассвета. Из чего следует, что дом Джерри будет свободен.

Помню, как мама, которая росла в семье, где было восемь детей, рассказывала мне, что и она, и ее братья и сестры умели отыскивать для себя укромные места. Это было условие выживания в маленьком доме, плотно заселенном людьми с разнообразными склонностями и характерами, спрятаться так, чтобы хоть недолго побыть наедине со своим воображением, поиграть, почитать, побыть собой и прийти в себя посреди хаоса. Мама нашла для себя местечко за диваном, там, где сиденье не вплотную примыкало к стене. Те из ее братьев и сестер, кто тогда не сумел подыскать для себя укрытие, и сейчас не так уютно устроены в жизни. То же можно сказать и о моих подружках. Мы вечно в поиске местечка, где можно побыть с нашими мальчиками, и пустой дом – это дар судьбы, ведь даже когда ты в доме, это всегда поиск своего уголка, краешка дивана, темного угла или пустой комнаты. Сегодня нам с Джерри в кои-то веки выпал случай по-настоящему побыть вместе, без надзирающих глаз, без людей, которые вечно входят не вовремя. Кто скажет, что целый год ожидания – мало? Мы с Джерри – почти монахи по сравнению с большинством наших друзей. Про сегодня – это моя идея, и я еще его уговаривала. Ну, недолго. «Я готова, а ты?» – сказала я.

Джерри бывает шкодливым и неуправляемым, но он еще и мыслитель. И думает он в основном перед тем, как предпринять что-то необузданное. Думает, потом все равно делает, но все-таки сначала думает.

Опять стук в дверь, и я готова взорваться.

– Джерри ждет, – раздается папин голос. Его наверняка послала мама, не рискующая снова нарваться на отпор.

– Рим не сразу строился, – выкрикивает Киара.

– Но уж точно быстрее, чем одевается Холли, – отвечает отец. Киара саркастически фыркает, и мы слышим, как он уходит по коридору.

– Ты с ним такая вредная, – говорю я, чувствуя жалость к отцу.

– Только лицом к лицу. – Выбирается из кучи тряпья с платьем. – Вот это.

– Это то, с которого я начала.

Я прикладываю его к себе и смотрюсь в зеркало.

– Спереди – лучше, определенно, – язвит Киара, которая видит меня в белье, со спины.

Это маленькое атласное черное платье-лапша.

– И на черном крови не видно, – добавляет она.

– Гадость какая! – трясу я головой.

Она пожимает плечами и снова принимается за мороженое.

Я спускаюсь. Мама выходит из кухни на меня посмотреть, и во взгляде ее гордость, озабоченность и остережение. Все эти смыслы я считываю и понимаю. Все, что говорят и делают мои родители, имеет скрытый смысл. Например, отпуская меня с напутствием «развлекись», они дают мне понять, что развлечься я могу так, как они это понимают, а если я повеселюсь так, как понимаю это я, то меня ждут последствия, и неотвратимые.

Папа и Деклан смотрят по телевизору программу Джереми Бидла, и Деклан покатывается со смеху. Джек и Джерри в каморке, где стоит новая игровая приставка, играют в «Ежика Соника». После Эдди эта приставка – второй мой конкурент, к которому я ревную Джерри. Не счесть, сколько вечеров я с ними тут провела. Но сегодня каморка, в которой обычно разит грязными носками, благоухает лосьоном после бритья.

Джерри прикован к экрану, гоняет ежика по лабиринту.

Джек при виде меня издает насмешливый свист. Стою в дверях, жду, когда Джерри закончит игру и обернется, а Джек исчерпает свою иронию. Я знаю, что Джерри ему нравится, что он с легкостью обменял бы меня на него и что его дежурная братская забота выражается по обязанности, из смущения и потому, что он думает, что от него этого ожидают.

Физиономия Джерри – само внимание, губы поджаты, брови нахмурены. Он в синих джинсах и белой рубашке. Волосы блестят от геля. Синие глаза сверкают. Надушен донельзя. Просто вымыт в «Келвине Кляйне». Улыбаюсь, на него глядя. Словно чувствуя мое удовольствие, он отрывается от игры. Взгляд вверх-вниз, сначала быстрый, потом медленный. У меня щекотные бабочки в животе. Я не прочь совсем пропустить вечеринку.

– О нет! – Вскинув руки, Джек так вскрикивает, что мы вздрагиваем.

– Что такое? – оглядывается на него Джерри.

– Тебя съели.

– Да наплевать, – ухмыляется Джерри, швыряя пульт на колени Джеку. – Мы пошли.

– Смотри там, руки прочь от моей сестры.

Улыбаясь, Джерри идет ко мне. Наши глаза встречаются. Он поднимает открытые ладони так, чтобы Джек этого не видел, пальцы раздвинуты и сжимают воздух, словно сейчас он схватит меня за грудь. Тут рядом со мной распахивается дверь.