Сесили Веджвуд – Мир короля Карла I. Накануне Великого мятежа: Англия погружается в смуту. 1637–1641 (страница 35)

Отложенное на время дело Хэмпдена, отказавшегося от уплаты «корабельных денег», теперь должно было быть рассмотрено в Суде по делам казначейства. Защищать его в суде надлежало правовому советнику «Провиденс компани» Оливеру Сент-Джону и юристу Роберту Холборну. Сент-Джону было около сорока, он занимался адвокатской практикой уже более десяти лет. Его призванием было конституционное право, и те, кто поручал ему ведение их дела, должно быть, имели возможность убедиться в его глубоких познаниях, в умении вести политические дискуссии, которые, несомненно, сопровождали собрания компании. Сент-Джон начал представление дела своего клиента, приведя два аргумента – один общий и один частный. Первый состоял в том, что если король заявляет о своем праве собирать налоги со своих подданных по своему желанию, то это подрывает основы собственности, и ни один человек не может уповать ни на что иное, кроме как на «великодушие и милость короля». Подобное положение явно противоречит практике и принципам английского закона. Его второй аргумент касался решения судей, что король, в случае возникновения непосредственной угрозы своим подданным, может собирать деньги, не обращаясь к парламенту. Но Сент-Джон с юридической точностью доказал, что государству не грозила никакая опасность в то время, когда срок действия предписания о сборе «корабельных денег» истек. Сент-Джон излагал свои аргументы, подкрепленные ссылками на имевшиеся прецеденты в законе, в течение двух дней. Может показаться, что это много времени, но, например, генеральный солиситор Литтлтон потратил четыре дня на представление в суде выдвинутых против Хэмпдена обвинений, а Холборну, второму защитнику Хэмпдена, потребовалось для представления своих аргументов шесть дней. В завершение слово взял генеральный прокурор Бэнкс, который потратил три дня, перечисляя доказательства правоты короля. В качестве примера он указал на реальную опасность, исходившую от пиратов, с которыми еще так и не удалось покончить. Могут возникнуть серьезные угрозы, сказал он в ответ на аргументы Сент-Джона, и в отсутствие войны в стране. Это было правдой, но он не объяснил, почему пираты, которые всегда представляли угрозу английскому судоходству, именно в 1636 г. начали представлять чрезвычайную опасность.

Английская страсть к законам объясняла тот неподдельный интерес аудитории к бесконечным доводам и доказательствам, которые приводили обе стороны процесса. Четверо слуг закона пересмотрели почти всю историю Англии, они цитировали статуты всех Генрихов и Эдвардов, раскапывали факты на развалинах Столетней войны, рассматривали подробно войны баронов, что давало возможность получить уникальную информацию о сборе налогов, а Бэнкс даже вспомнил о временах короля Эгберта. Эти аргументы не затрагивали принципиальных вопросов, ничего не было сказано ни о морали, ни о правоте или ложности того или иного факта. Четыре честных, старательных, ученых человека представляли собой не что иное, как группу серьезных археологов, просеивая упорно и бесстрастно пыль прошлых веков и подбирая по своему усмотрению тот или иной фрагмент для доказательства своей точки зрения. К середине декабря в суде были выслушаны все стороны, но дебаты продолжились в тавернах Вестминстера, в домах барристеров и их друзей. Дело Хэмпдена подняло проблему огромной важности и интереса. Конечно, политические страсти вырывались наружу; из Ирландии лорд-наместник Вентворт писал в гневе, что он страстно желал бы, чтобы Хэмпдена и ему подобных «привели в чувство плетьми». Однако у большей части общества дело Хэмпдена вызывало не столько возмущение, сколько обеспокоенность, правильно ли в суде истолковывают закон.

Сами судьи, разбиравшие дело Хэмпдена, были сильно озадачены, поскольку Сент-Джон и Холборн привели прецеденты, которым они не могли дать юридическое определение. Формально-юридические аспекты указа о взыскании «корабельных денег» были далеко не ясны. Не зная, как поступить в данном случае, решили передать дело в апелляционный Суд Казначейской палаты. Также последовало обращение к судьям Суда королевской скамьи и Суда общей юрисдикции, чтобы они рассмотрели дело и вынесли свое заключение.

Должно быть, в данном решении присутствовал политический мотив. Верховный судья барон Давенпорт оказался в затруднительном положении. Он был последовательным сторонником короля и твердо верил в его право взимать налог под названием «корабельные деньги». Но должен был признать аргументы защиты, что в постановление, направленное Хэмпдену, вкралась техническая ошибка, и, таким образом, он был принужден высказаться в пользу Хэмпдена. Из дискуссии с его тремя коллегами выяснилось, что Денем не только был согласен с этим его мнением по поводу допущенной ошибки, но и до конца не определился с вопросом о правомочности взимания «корабельных денег». Двое других судей, Тревор и Уэстон, были людьми короля. В итоге голоса разделились поровну. Это означало явное поражение короны. Вероятно, чтобы избежать подобного исхода, Давенпорт отложил рассмотрение дела и представил его на рассмотрение всем двенадцати судьям.

Дело Хэмпдена и другие не менее важные дела, тревожившие короля, не дали ему возможности в ту зиму уделить повышенное внимание плану капитана Рейнборо, предложившему полностью покончить с пиратами в Средиземном море и использовать для этой цели английский флот, который должен был установить блокаду Алжира. Победа Рейнборо в боях на Марокканском побережье летом была единственным успехом флота, так как он не смог обеспечить своего превосходства даже в собственных территориальных водах. Французские и испанские суда одерживали на море верх над английскими кораблями, а капитаны голландских судов, кальвинисты по убеждениям, тайно доставляли запрещенную религиозную литературу в Англию, выгружая ее в пустынных местах побережья Эссекса. Религиозные памфлеты имели широкое хождение, несмотря на запрет Звездной палаты на печатание и продажу не имевших лицензии книг. Некоторые из них печатались тайно в Англии, но большая часть – в Голландии, а затем контрабандой переправлялась в страну. Молодой Джон Лилберн, арестованный по обвинению в доставке из Голландии вредоносной книги Баствика, был заключен в тюрьму и ожидал суда Звездной палаты. Он стал несчастной жертвой, и его случай должен был послужить примером для остальных, но он был только одним из многих, кто распространял запрещенные книги.

В самом начале правления Карла были запрещены иностранные газеты; газеты были запрещены в Англии, под запретом находилось также печатание новостей из Шотландии. Но отважные пуританские книготорговцы распространяли написанную от руки последнюю информацию о шотландском диспуте, и симпатизирующие им лондонцы, возможно, знали лучше, что происходит на севере, чем английские советники короля. Но королю угрожало нечто большее, чем симпатия английских пуритан к шотландцам-кальвинистам. Инакомыслящие шотландские лорды имели своих друзей и агентов в Англии, в то время как в Голландии священники-изгнанники, солдаты и купцы обеих наций за последние десять лет сильно сблизились друг с другом.

Не сразу, но Карл осознал, что положение дел в Шотландии представляет собой большую проблему и, вероятно, тесно связано с широко распространившейся пуританской оппозицией в Англии. В итоге и король, и архиепископ решили, что тут могут помочь только строгие меры. Королевская и архиепископская власть должны приложить необходимые усилия и устроить показательные расправы в обеих странах. Одна жертва уже была намечена – молодой Лилберн, в качестве второй Лод предложил директора Вестминстерской школы доктора Ламберта Осбалдестона, который был недостаточно осторожен и вступил в переписку с епископом Линкольна, осужденным и находившимся в заключении Уильямсом. К несчастью, были найдены его письма. В одном из них он упоминал «невысокого, во все вмешивавшегося ловкача», этого человека можно было безошибочно идентифицировать как архиепископа. В канун Рождества Осбалдестон все еще продолжал всех уверять, что может все объяснить, но Лод передал его дело в Звездную палату и обещал, что обвинение будет серьезным.

В этой крайне суровой атмосфере лорда-казначея Траквера, привезшего в Лондон послание от Шотландского королевского совета, ожидал холодный прием. Его неуклюжие попытки обвинить шотландских епископов в разжигании кризиса из-за крайней спешки в рассмотрении дел сильно разозлили короля. Как и все поведение его Совета в Шотландии. Он написал им, что их действия «скорее подрывают доверие к нашей власти, чем ведут к установлению истинного мира и порядка в стране. Мы никогда не считали, что в стране может быть подлинный мир и порядок, когда осмеливаются посягать на королевскую власть». К письму была приложена декларация, которую Совет должен был опубликовать. В ней король заявлял, что все дворяне, которые осмелились протестовать против новой богослужебной книги, заслуживают самого сурового осуждения. Однако, если они раскаются, то он простит им их проступок и готов приписать его их «чрезмерному рвению», нежели преступному намерению. Но они должны понять, что их единственная надежда на милосердие короля заключена в их полном повиновении.