Сесил Скотт Форестер – Адмирал Хорнблауэр. Последняя встреча (страница 38)

Публика брала пример с губернатора: тот невозмутимо смотрел балет, и все остальные храбро сделали вид, будто не слышат никаких посторонних звуков. Однако все в ложе внутренне напряглись, когда звон шпор и быстрые шаги по каменным плитам коридора возвестили о появлении ординарца. Тот нагнулся к Эссену и что-то быстро зашептал. Губернатор выслушал и лишь через минуту после того, как ординарец вышел, наклонился к Хорнблауэру.

– Французы штурмуют Даугавгриву, – объяснил он. – Им ее не взять.

Речь шла о деревне на левом берегу Двины, в треугольнике, образованном рекою и морем. Для осаждающей армии, которой нужно отрезать город от помощи с моря, это была первая и очевидная цель. Деревня стояла почти на острове: с одного фланга ее защищал Рижский залив, с тыла – река в милю шириной, с другого фланга подходам мешали болота и оборонительные валы, на строительство которых согнали окрестных крестьян. Французы, естественно, начали с атаки открытой силой, поскольку успех избавил бы их от недель утомительной подготовки, а они пока не знали, сумели ли русские укрепить деревню. С начала наступления Макдональд впервые встретил серьезный отпор – основные русские силы защищали дорогу на Москву и подступы к Смоленску. Сегодня утром Хорнблауэр осматривал укрепления перед Даугавгривой и убедился в их надежности, да и русские гренадеры в деревне выглядели браво. По всему выходило, что иначе как систематической осадой это место не взять. И все же он завидовал спокойствию Эссена.

С другой стороны, все, что можно сделать, уже сделано. Если деревня падет, значит она падет, а город ничего не потеряет, кроме одного из внешних укреплений. Если атака будет отбита, перейти в контрнаступление все равно не удастся: у Макдональда шестьдесят тысяч человек, у русских – от силы одиннадцать тысяч с половиной. Да, Макдональд должен был начать с атаки на Даугавгриву. Интересно, каким будет его следующий шаг в случае неудачи? Он может попытаться форсировать реку выше города, но для этого войску надо пройти по болотистому бездорожью, да и лодок там не сыщешь. А может на захваченных в Митаве баржах переправиться в устье, оставив Даугавгриву в тылу, и поставить русских перед выбором: атаковать французов на подступах к городу, отступить к Санкт-Петербургу или оказаться в полной осаде. Трудно угадать, что выберет Макдональд. Одно известно точно: он отправил Жюсси на рекогносцировку в устье реки и, хотя глава инженерного корпуса не вернулся, едва ли откажется от столь заманчивого способа продолжить наступление на Санкт-Петербург.

Хорнблауэр отвлекся от раздумий и, к своей радости, обнаружил, что пропустил заметную часть балета. Неизвестно, сколько он был погружен в свои мысли, но, видимо, долго. Пальба уже стихла: либо атака отбита, либо французы захватили деревню.

Тут дверь снова отворилась, и другой ординарец что-то зашептал Эссену.

– Атака отбита, – сказал тот Хорнблауэру. – Яковлев докладывает, что его люди почти не пострадали, а вся местность перед деревней усеяна мертвыми французами и немцами.

Ничего удивительного: при неудачной атаке потери всегда огромны. Макдональд рискнул, поставив на кон несколько тысяч жизней, и проиграл. И все же такой отпор не обескуражит, а только разозлит французскую армию. В любую минуту можно ждать новых атак.

Приятно было обнаружить, что Хорнблауэр, сам того не заметив, высидел целый акт. Через распахнутую дверь в ложу вновь проникал свет. Еще один антракт, еще одна возможность встать и размять ноги. Даже пустая светская болтовня на французском, окрашенном акцентами половины Европы, доставила некоторое удовольствие. К концу антракта он вполне смирился с необходимостью сесть и вытерпеть еще акт; но лишь только занавес начал подниматься, Эссен ткнул его в бок, встал и направился к выходу из ложи.

– Теперь можно поехать и посмотреть, – сказал губернатор, когда Хорнблауэр притворил за собой дверь. – Негоже было бы встать и уйти с началом пальбы. А так никто не заметит, что мы ушли.

У входа в театр ждал гусарский отряд, два конюха держали под уздцы двух оседланных лошадей, и Хорнблауэр понял, что придется ехать верхом в парадном мундире. В прежние дни это опечалило бы его гораздо сильнее, сейчас же он с удовольствием вспомнил, что у него в каюте двенадцать пар запасных шелковых чулок. Эссен залез на лошадь, Хорнблауэр последовал его примеру, и они, сопровождаемые эскортом, двинулись через залитую лунным светом площадь. Подковы звонко стучали по булыжной мостовой. Два поворота, некрутой спуск – и отряд выехал к понтонному мосту через Двину. Теперь подковы застучали глуше. За мостом дорога шла по высокой насыпи вдоль воды, по другую сторону поблескивали пруды и канавы, а между ними горели бесчисленные походные костры. Здесь Эссен остановился и велел офицеру с половиной эскорта выехать вперед.

– Не хочу, чтобы меня обстреляли свои же, – объяснил он. – Часовые на взводе, а въезжать в деревню после только что отбитой атаки опасней, чем штурмовать батарею.

Хорнблауэр выслушал эти слова, не вникая в смысл, – его мысли были поглощены другим. Он всегда был плохим наездником, а шпага, лента со звездой и треуголка еще добавляли трудностей. Он неизящно трясся в седле, обливаясь потом в ночной прохладе и судорожно поправляя то одно, то другое всякий раз, как отваживался оторвать руку от поводьев. По дороге отряд несколько раз окликали, однако мрачные пророчества Эссена не сбылись – ни один слабонервный часовой в них не выстрелил. Наконец в ответ на очередной оклик остановились в таком месте, с которого был виден купол даугавгривской церкви, черный на фоне бледного неба. Как только стих стук копыт, Хорнблауэр различил еще один звук: протяжный вой, в котором по временам прорывались дикие крики – целый хор стонов и воплей. Часовой пропустил их, отряд въехал в деревню, и стало ясно, откуда стоны: по левую руку тянулось освещенное факелами поле, где сейчас врачи занимались ранеными. Хорнблауэр мельком увидел бьющееся на столе белое тело и склоненных над ним врачей – в отблесках факелов они выглядели служителями инквизиции. По всему полю корчились и стонали раненые. А ведь это была обычная мелкая стычка – всего несколько сотен раненых с той и с другой стороны.

Они спешились перед церковью, и Эссен, ответив на салют бородатого гренадера у двери, вошел. Свечи создавали в темноте зыбкий островок света, за столом перед шипящим самоваром сидели несколько офицеров. При появлении губернатора они встали, и Эссен представил:

– Генерал Дибич[24], полковник фон Клаузевиц[25]. Коммодор сэр Горнбловер.

Дибич – поляк, Клаузевиц – прусский перебежчик, о котором Хорнблауэр слышал раньше, военный-интеллектуал, решивший, что истинный патриотизм требует воевать с Бонапартом вне зависимости от того, на какой стороне формально воюет Пруссия.

Они отрапортовали на французском: враг попытался с восходом луны овладеть деревней, был отброшен и отступил с большими потерями. Есть пленные: некоторых взяли на хуторе, отрезанном русской контратакой, других – из разных подразделений – в стычках по периметру деревни.

– Их уже допросили, сэр, – добавил Дибич. У Хорнблауэра возникло чувство, что пленным, которых допрашивает генерал Дибич, не позавидуешь.

– Они сообщили ценные сведения, сэр, – сказал Клаузевиц, доставая листок бумаги.

Каждого пленного спрашивали, из какого он батальона, сколько там людей, сколько батальонов в полку, каковы его бригада, дивизия и корпус. По этим сведениям Клаузевиц смог восстановить всю структуру французской части армии и довольно точно прикинуть ее численность.

– Численность прусской части мы уже знаем, – сказал Эссен. Наступила неловкая пауза, когда все избегали смотреть на Клаузевица, – сведения были получены от него.

– Через полчаса рассветет, – вмешался Дибич с неожиданным при его внешности тактом. – Не желаете ли подняться на колокольню и взглянуть своими глазами?

К тому времени как они поднялись по узкой лестнице на открытую галерею, небо уже заметно посветлело. Перед ними как на ладони лежала плоская болотистая местность, кое-где поблескивали пруды и канавы, речка Митава вилась через деревню у подножия церкви и впадала в Двину у самого устья. Можно было различить четкие линии брустверов и засек, поставленных русскими на левом берегу Двины, а дальше – редкие укрепления французов. Над землей плыл дым от тысячи бивачных костров.

– Полагаю, сударь, – почтительно сказал Клаузевиц, – если противник решит вести регулярную осаду, то он начнет здесь. Первая параллель пройдет там, за сосняком, сапу будут рыть вперед, к деревне, батарею поставят на перешейке, вон там. Через три недели они подведут батарею к гласису и начнут штурм.

– Возможно, – ответил Эссен.

Хорнблауэру не верилось, что наполеоновский корпус в шестьдесят тысяч человек на пути к Санкт-Петербургу станет тратить три недели на осаду, не предприняв решительную попытку вроде вчерашней ночной. Он попросил у одного из штабных офицеров подзорную трубу и принялся разглядывать лабиринт проток и болот впереди, затем обошел купол по галерее и направил трубу на Ригу с ее шпилями за рекой. Далеко, там, где река впадала в залив, различались мачты его эскадры. Крохотные суденышки, столь маленькие в сравнении со своим нынешним окружением, столь важные для истории мира.