Серж Кузнецов – Иванов омут (страница 2)
Но самое страшное – это отражение. Если в этот момент посмотреть в воду, то вместо своего лица можно увидеть ее – бледное, с каплями влаги на ресницах. Говорят, те, кто видел это, потом слышали по ночам тихий плеск за окном, будто кто-то осторожно трогал поверхность пруда, проверяя – не вернулся ли зритель.
А в полнолуние, когда свет луны ложится на воду серебристой дорожкой, из глубины доносится шепот – не слова, а просто звук, похожий на вздох. И тогда ряска у берегов начинает шевелиться, будто под ней что-то движется… что-то, что вот-вот выйдет на берег.
Мы как истинные ленинцы считали эти россказни байками. Это, скорее всего, придумали родители для детей, чтобы те не ходили купаться на этот пруд.
Но что не говорите, а у пруда была дурная репутация. Если забыть про мистику, то в этом пруду утопло несколько человек. Но ведь у каждой реки или пруда есть история про утопленников. Где-то, кто-то, когда-то тонул. Ну и что с того.
Изучив пруд со всех сторон, выискивая подходящее место, мы натолкнулись на маленькую заводь. Здесь мы и решили обустроить рыбацкий лагерь.
Глава 3. Июль 1917. Имение Оболенских.
Столовая в уютном имении была скромной, без излишней роскоши, но с намёком на былое благородство. Духовка, в которой Степанида готовила бульон, ещё хранила тепло, а воздух был наполнен ароматами домашней еды. Дубовый стол, покрытый слегка потрёпанной скатертью, фамильный фарфор с потускневшей позолотой, тяжёлые столовые приборы с монограммами – всё говорило о том, что когда-то здесь кипела жизнь, полная достатка и уюта. На окнах висели выцветшие шторы, а на стенах – портреты предков в потёртых рамах, молчаливые свидетели былого величия.
Роскошным стол назвать было сложно. Лёгкий бульон с домашней лапшой, поданный в большой фарфоровой супнице, при открывании которой по столовой разливался аромат приготовленного бульона. Правильно приготовить бульон – это скажу я вам целая наука. Для придания яркого аромата, Степанида обжаривала куриные кости в печи до образования золотисто-коричневой корочки. Пока кости припекались, Степанида обжаривала овощи. Лук жарился вместе с шелухой для придания бульону цвета.
Далее перекладываем приготовленные ингредиенты в кастрюлю и заливаем холодной водой. Доводим до кипения. Сдабриваем специями, но немного, чтобы не испортить естественный вкус. Процеживаем готовый бульон, добавляем заранее приготовленную домашнюю лапшу и сваренное куриное филе. Доводим до готовности и подаём к столу.
Уф. На второе: тушёная говядина с гречневой кашей и тушёной морковью.
На закуску солёные огурцы, солёные грузди.
Из напитков – традиционные русские: для отца, Петра Васильевича, водка, охлаждённая в хрустальном графине и поданная в серебряной мисочке со льдом; для маменьки, Натальи Павловны, сливовая настойка; для детей – квас и компот из сухофруктов. Хлеб, масло, свежее молоко – всё это создавало атмосферу домашнего уюта, который, казалось, мог защитить от любых бурь, бушевавших за стенами имения.
После основного обеда подавали чай из самовара, варенье, пироги с яблоками и плюшки с маком. Казалось, что в этом доме время остановилось, и ничто не может нарушить привычный уклад. Но тревожные мысли витали в воздухе, и даже обильная еда не могла их развеять.
Хватит, уже нет сил. Как это просто и очень вкусно.
Пётр Васильевич ел медленно, поглядывая на газету, которую заботливо положил на край стола Михей.
Лицо у хозяина дома было усталое и раскрасневшееся от принятой пары рюмок водки. Он время от времени вздыхал, словно обдумывая что-то важное.
Наталья Павловна, хозяйка дома, заботливо следила за тем, чтобы у всех всё было налито и положено. Она поправляла кружевную наколку и украдкой поглядывала на мужа, словно пыталась угадать его мысли. Её лицо выражало спокойствие, но в глазах читалась тревога.
За столом говорили мало, но каждое слово было весомо.
– Вы только подумайте – царь отрёкся! Всё теперь будет иначе! Конституция, свобода слова…– Михаил едва сдерживал восторг, при этом между фраз не забывал есть.
–Свобода слова – это хорошо, Миша. Но кто теперь будет управлять страной? Временное правительство? А солдаты? А рабочие? Ты читал, что творится в казармах?– сказал, хмурясь, отец, отвечая на реплику сына.
–Петенька, не надо за столом. Дети. Варенька налейте мне ещё чаю – вздохнула Наталья Павловна
– Но это же прогресс! Наконец-то конец этому прогнившему режиму! Теперь мы сможем…– не унимался Михаил.
Отец резко стукнул кулаком по столу
– Довольно! Мы ещё не знаем, чем всё это обернётся. А пока – обедаем. Завтра снова в город поеду, надо утрясти дела, а то не ровён час.
Отец встал, погладил сына по голове, поцеловал в щёку жену и дочь. Глубоко вздохнул и пошёл в свой кабинет курить трубку и читать газету.
Обед закончен, но в воздухе осталась какая-то тревожность.
«Надо начинать продавать серебро»: про себя подумала Наталья Павловна.
Михаил сел в угол читать книгу, время от времени отрываясь от чтения, он глубоко задумывался и смотрел куда-то, как будто его мысли прожигали пространство.
И только беззаботная девочка побежала на конюшню проведывать своего колючего найдёныша.
В доме, несмотря на тепло и уют, уже поселилась тень грядущих перемен.
Глава 4. Июль 1983. Бывшее имение Оболенских. Иванов омут.
-Вот же блин.– Вадик в сердцах начал пинать всё вокруг, я еле успел убрать свой рюкзак.
–Ты что? С дуба рухнул? – я немного испугался за психическое здоровье Вадика. Такого припадка я от него не ожидал.
–Болтушку, болтушку не взял. А ведь приготовил, да провозился с ней.
Рыбацкая болтушка – это не просто прикормка, а почти что волшебный эликсир, способный пробудить аппетит даже у самой капризной рыбы. Её готовят из манки или гороха, замешивая с водой до состояния густой, липкой массы, в которую можно добавить щепотку волшебства – каплю чесночного сока, щепотку ванилина или каплю мёда. Когда эта смесь попадает в воду, она начинает медленно растворяться, создавая загадочное мутное облако, которое манит рыбу, как огонёк маяка в ночи. Её наносят на крючок нежными пальцами, будто художник, пишущий последний мазок на холсте. Или выдавливают из шприца, словно зелье, способное приручить водных обитателей. И вот уже поплавок вздрагивает, леска натягивается – болтушка сделала своё дело.
–Что теперь делать?– Вадик стоял раздув ноздри и уже как будто готов был заплакать.
–Да ладно тебе расстраиваться. Сбегай домой, возьми свою болтушку и обратно на велосипеде.
Идея остаться одному, была так себе. Но видя как Вадика «колбасит», я готов был совершить этот подвиг.
–У меня черви есть, навозные. Вчера их на скотном дворе накопал, – я показал Вадику заветную коробочку с «ароматной» наживкой.
–Ладно, я мигом, – Вадик «рванул с места в карьер»
Я остался один. Туман, густой и неподвижный, ещё цеплялся за воду, словно не желая отпускать ночные тайны. Он стелился молочной пеленой, клубился над самой гладью, и сквозь него пробивались первые лучи солнца – робкие, почти прозрачные, как будто боялись разбудить спящий мир. Но пруд уже начинал шевелиться. Где-то у камышей лениво булькнула рыба, и круги побежали по воде, дрожащие, едва заметные, будто кто-то осторожно провёл пальцем по шёлку.
На противоположном берегу, сквозь рассеивающуюся дымку, проступали очертания ив – их ветви, поникшие к воде, медленно оживали, качая листьями в такт лёгкому ветерку. Воздух был влажный, густой, наполненный запахом водорослей и сырой земли. Где-то в камышах крякнула утка или ещё кто, или совсем не крякнул, но звук, так внезапно прорезавший утренний воздух, разошёлся по воде, как эхо в пустом храме.
Пруд больше не спал. Он вздыхал, шептался с берегами, и где-то в глубине, под этой дрожащей плёнкой тумана, уже начиналась своя, невидимая жизнь. Вода потихоньку вспыхивала золотом, и казалось, ещё немного – и весь этот мир окончательно проснётся, задышит, заиграет красками. Но пока что я был один – единственный свидетель этого тихого, медленного пробуждения.
Я открыл заветную коробочку, достал стандартного червя, насалил его на крючок и сделал первый заброс. Поплавок, рассчитанный на то, что рыба будет брать со дна, сразу ушёл под воду. Пришлось несколько раз увеличивать спуск. И вот поплавок, наконец, принял необходимое положение. Немного подержав удочку в руках и утопив леску, я осторожно опустил удочку на рогатину, сел на свой раскладной стульчик и стал ждать поклёвки. Было немного зябко. Я поднял воротник, втянул голову в плечи. Всё ждём.
–Привет, я Аня, а тебя как зовут?
Глава 5. Октябрь 1917. Имение Оболенских.
-Аннушка, иди домой. Холодно уже, да и темнеет,– Наталья Павловна выглянула из двери позвать дочь.
–Мамочка, ну можно я ещё подожду батюшку? – девочка капризно надула губки и готова была заплакать.
Мать, зная, как девочка ждала отца и, не желая доводить её до слёз, смилостивилась.
–Ладно, только полчаса, не более.
И тут сначала девочка, а потом уже и Наталья Павловна услышали знакомый стук копыт.
–Папа, папочка,– девочка побежала навстречу бричке.
Бричка подъехала и Пётр Васильевич спрыгнув, схватил дочку и начал кружить. Аннушка смеялась и просила отца продолжать. Наталья Павловна не улыбалась, а с тревогой наблюдала за этой сценой.