Серж Брюссоло – Зимняя жатва (страница 61)

Руки, покрытые старческими пятнами, со вздувшимися венами, напряглись, изуродованные артритом пальцы задвигались в причудливом танце. Жюльен не отстранился, и Адмирал сжал его запястья. Ладони старика оказались горячими, шершавыми, с наростами мозолей.

— Сынок, — шептал Шарль Леурлан, — мой малыш… Знаешь, как я ждал твоего рождения? Совсем не то, что с Матиасом. Тогда я был слишком молод. Тебя я ждал… только тебя. Лишь в старости понимаешь, как это важно — дать жизнь! Ты и я… Я продолжусь в тебе, в твоих жилах будет струиться моя кровь — прежняя, молодая кровь!

Жюльен захотел высвободиться, но костлявые руки вцепились в него клещами.

— Я как следует подготовился к твоему приезду, — продолжал Адмирал. — Папка с донесениями сыщика лежала в ящике письменного стола, надеюсь, ты их прочел? Тебе необходимо знать о матери правду, чтобы уметь себя защитить. Я выковал для тебя это оружие, чтобы ты мог надавить на нее, если она станет в чем-то тебе противиться. Не пренебрегай им, помни: твоя мать — сущая волчица! Она прекрасна, но тело ее пропитано ядом. Ей таки удалось свести меня с ума… а заодно и Матиаса. Заставила же она нас поплясать, стерва! Я положил папку на самое видное место — в ящик стола у себя в кабинете… и еще письмо, где речь шла о кладе… чтобы тебя предупредить. Ведь я знал, что рано или поздно ты попадешь в дом: нет такой бомбы, будь она хоть весом в полтонны, которая испугала бы Леурланов! Меня не оставляла уверенность, что ты обязательно побываешь на чердаке. Правда, мне пришлось перебраться в хижину садовника, дабы люди поверили, что я потерял рассудок. Да что там говорить, славную комедию я разыграл! Перед всеми этими Горжю, Одонье, немцами и прочими: они не сомневались, что я обезумел! Все шло как нужно: каждый раз, встречаясь с кем-нибудь, я всячески демонстрировал, что мне осточертело жить. Надоело жить — какая нелепость! Да будь это возможно, я дал бы отрубить себе обе ноги, чтобы обменять свое увечье на несколько лет жизни.

Новый приступ кашля заставил его замолчать на несколько секунд.

— Тело отказывает, — заикаясь проговорил старик, как только немного отдышался, — зато в голове — сияние, ты не можешь представить! Сияние это иногда ослепляет меня самого. Твоя мать оказалась шлюхой, но она сумела заставить меня все увидеть в золотом сиянии. С ней обретало иной, лучший вкус все: вино, табак, пища. Презирай меня сколько угодно, считай выжившим из ума мерзавцем, но я уверен, ты все поймешь, когда вырастешь.

— Это она убила Матиаса, — тихим голосом спросил Жюльен, — или все-таки ты?

Адмирал замер. Лицо его, лицо немощного старика, вытянулось от удивления.

— Хочешь, признаюсь? — пролепетал он. — Я и сам-то теперь толком не знаю. Теряю память. Пока голова еще работала, нужно было мне все записывать в блокнот, чтобы в нужный момент воспроизвести то или иное событие, но знаешь, я — и вдруг заниматься писаниной! Потому-то внутри у меня сейчас полная неясность, словно на чердаке, куда через окошко проник утренний туман, понимаешь? Приходится прибегать к образам, потому что трудно все это объяснить такому юному, розовому, как наливное яблочко, существу, как ты. Так кто, говоришь, убил Матиаса? Должен сознаться, что и я задаю себе тот же вопрос. Было время, когда я думал, что это сделала Клер, и обвинял ее. Сейчас меня мучает совесть. Я до того довел ее преследованиями, что она уехала, и это едва не свело меня с ума. Она не хотела меня больше видеть, никогда! Сейчас, в эту минуту, я уверен, что не я причина его смерти, почти уверен, но кто знает, что будет завтра? Что будет завтра? Итак, пока я полагаю, что убийцей могла быть она или произошел несчастный случай. Обычный несчастный случай. Но у меня есть сомнения, вот так. Уж больно все совпало, просто невероятно.

Он замолчал, облизнув потрескавшиеся губы бледным сухим языком.

— Сейчас, когда я вспоминаю, как обрадовался тогда смерти собственного сына, меня переполняет отвращение к себе, — продолжил он, переводя дыхание. — Думаю, я пытался переложить ответственность на Клер, только чтобы победить в себе этот ужас. После мне пришлось пожалеть, что я разыгрывал добродетельного отца, и я понял: в сущности, гибель Матиаса не имела никакого значения, а мне был дан шанс, редкий шанс. Мало кому из людей довелось испытать любовь такой неистовой силы, помни об этом — никогда не стоит упускать такой случай!

— Так, значит, ты точно ни в чем не уверен?

— Нет, — признался Шарль Леурлан. — Но даже если она и убила, не важно — я ей прощаю. У меня было довольно времени, чтобы все осмыслить, и, случись это теперь, я повел бы себя иначе: предложил бы ей свою помощь. И не смотри на меня так! Ведь я начал жить с того момента, когда впервые увидел ее, там, между книжными стеллажами, забитую, жалкую, в скромном сером платьице! Тогда я уже был стариком, но мне показалось, что вот теперь-то все и начинается… что надежды мои наконец сбылись. Остальное — законы, мораль, семейные узы — чепуха, ничего не стоит, понимаешь? Нельзя ни в чем ее обвинять… она зажгла во мне огонь… Я не мог умереть до того, как увижу ее еще раз, и тебя вместе с ней. Тогда у меня родился план. И представь, он осуществился. Дни мои сочтены, но я счастлив. Только ей ни в коем случае ничего не говори, не смей! Пусть это станет нашей тайной. Изредка ты будешь помогать мне взбираться по тропинке на кручу — ноги меня не слушаются. Я затаюсь где-нибудь в лесу, а ты постараешься сделать так, чтобы она вышла в сад, и большего, поверь, мне не нужно.

Он провел рукой по лицу. На серой коже под морщинами открылись глубокие бороздки. Вдруг старик вздрогнул, словно чего-то испугавшись.

— Умоляю, не говори, что ты со мной встречался! — почти в панике выкрикнул он. — Иначе Клер снова попытается сбежать. Живи, как жил, будто ничего не произошло. Иногда приноси немного еды. Лету скоро конец, а долго я не протяну. Постараюсь ничем вас не обеспокоить.

— Капрала ты убил? — тихо спросил Жюльен.

— Нет — ты! — возразил Адмирал. — Вомни свои слова: «Пусть капрал умрет! Этансон должен умереть!» Ничего другого мне не оставалось.

Резким жестом Жюльен оттолкнул старика. Но, как он скоро понял, тот и не думал вменять ему в вину гибель сапера.

— Мне хотелось тебе помочь, — слукавил старик.

— Ладно, забудем, — произнес мальчик. — Ты правильно поступил — он был настоящей скотиной.

Во взгляде Адмирала вспыхнула радость. Прерывистым бесцветным голосом он принялся рассказывать эпизоды из прошлого, которые память Жюльена, увы, не сохранила.

— Помнишь, я сажал тебя на плечи, и мы через поле шли к морю? Мы бегали по берегу, заходили в воду, и я давал тебе в руки прутик, приговаривая: «Лошади требуется хороший кнут!»?

Но воспоминания Шарля Леурлана не находили отклика в душе мальчика. Однако, не желая обижать старика, Жюльен решил соврать.

— Конечно, — выдавливая из себя улыбку, ответил он, — тогда я был еще ребенком.

И пока Адмирал разглагольствовал, Жюльен думал о том, что никогда не найдет ответа на мучившие его вопросы, да, пожалуй, теперь и не нужно. Чудовищное напряжение последних месяцев бесследно исчезло, сменившись полным безразличием, почти безмятежностью. Он смотрел на шевелившиеся, спрятанные в глубоких морщинах губы, не слушая, и голос старика сливался с дождем, монотонно барабанившим по палубе.

«Все это не имеет больше значения и никогда не имело, — пронеслось у него в голове. — Важно не то, откуда я пришел, а то, куда иду…» Хватит, больше он не нуждается в опеке взрослых, чтоб они провалились, с их тайнами и интригами! Отныне он сам по себе, человек, не помнящий родства, ничей сын!

Жесткая ладонь Шарля Леурлана сдавила руку Жюльена, возвращая к реальности.

— Возьми ружье, — сказал Адмирал. — Тяжело оно стало для меня, плечо не выдерживает. К тому же патроны давно кончились.

Мальчик сделал усилие, чтобы не оттолкнуть протянутую винтовку. Но ему не хотелось огорчать старика, жалкого, точно лев с остриженной гривой.

А тот вновь погрузился в воспоминания, порой противореча сам себе, а может, и сочиняя на ходу не имевшие места в реальной жизни детали, чтобы залатать дыры в памяти. Мальчик понимал, что выяснять что-либо бесполезно — лакуны никогда не будут заполнены и лишь сведутся к предположениям. Но если месяцем раньше это открытие вызвало бы в нем ярость, то теперь он все принимал с тупым равнодушием.

Потом, как это часто случается со стариками, Шарль Леурлан задремал прямо на середине фразы, привалившись к стене и уронив подбородок на грудь. Жюльен укрыл его одеялом и долго смотрел на спящего, пока проникавший снаружи слабый свет почти совсем не иссяк.

Воистину достойный финал! Подошло к концу его расследование семейной тайны. Дальнейшие поиски бессмысленны. Ответы на волновавшие его вопросы давным-давно улетучились из головы Адмирала.

Он встал с тюфяка и пошел по коридору между каютами, осторожно ступая, чтобы не скрипели доски.

В тревожной темноте сумерек Жюльен поспешил пересечь пляж и стал взбираться по тропинке, ведущей к вершине утеса. Его не покидало блаженное ощущение покоя. Отныне он был свободен.

Проходя через лес, он вынужден был сделать крюк, чтобы спрятать под грудой камней подарок Адмирала. Он знал, что ружье заржавеет, но его дальнейшая судьба мальчика нисколько не волновала.